Глава 14. Дом с голубыми ставнями.

Марисса не спала почти двое суток. После той ночи, когда Пабло пришёл к ней с лицом человека, увидевшего воскресшее прошлое, в рыжеволосой девушке что-то оборвалось. Не надежда — надежда как раз стала мучительно живой, почти опасной. Оборвалась возможность стоять в стороне и убеждать себя, что осторожность всегда лучше действия. Он сказал тогда почти без голоса: — Она беременна. И эти два слова всё изменили. До этого можно было осторожничать. Ждать. Рассуждать о праве Мии на тишину, о её страхах, о том, что нельзя врываться в чужую боль с вопросами и требованиями. Марисса понимала всё это. Даже слишком хорошо понимала. За последний год она сама научилась ненавидеть тех, кто называл чужое бегство «капризом», «драмой», «неблагодарностью». Но теперь речь шла не только о девушке, которая исчезла из их жизни, оставив вместо себя письма, пустую комнату и страшную привычку вслушиваться в каждый звонок. Теперь там, внутри этой новой, хрупкой, испуганной женщины, рос ребёнок. Сын Пабло. Пиа не знала этого наверняка, но чувствовала — так же ясно, как узнала почерк в аптечном журнале, как почувствовала Мию в чужой походке, в наклоне головы, в молчании, которое всегда звучало громче чужих криков. Если они опоздают, Колуччи исчезнет снова. И на этот раз — с ребёнком. Эта мысль не давала дышать. … На рассвете Марисса Пиа Спиритто-Андраде-Колуччи вышла из дома. Улицы Сан-Анхеля ещё спали. Мокрая мостовая тускло блестела после ночного дождя, над крышами висел серый свет, из булочной на углу пахло хлебом. Всё было слишком мирным для того, что творилось у неё внутри. Хотелось встряхнуть этот маленький город за плечи и крикнуть: «Проснитесь, она снова может уйти». Но город ничего не знал. Или делал вид, что не знает, как умеют маленькие города, где чужие тайны видят все, но называют их «не нашим делом». … Аптека через дорогу от кофейни только открывалась. Металлическая решётка с грохотом поднялась, пожилая аптекарша в очках поставила на стойку коробку с новыми лекарствами и недовольно посмотрела на раннюю посетительницу. — Мы ещё не совсем открылись. — Простите, — сказала Марисса. Голос прозвучал хрипло, будто ночь оставила на нём след. — Мне нужно спросить. Женщина за стойкой прищурилась. — Если опять про скидки, то я ничего не решаю. — Нет. Не про скидки. Рыжеволосая сглотнула. Подготовленные фразы рассыпались, как дешёвые бусины. Осталась только правда, кое-как собранная в слова. — Вы, наверное, знаете девушку. Короткие рыжеватые волосы, очки, лет двадцати. Покупает витамины… иногда мел, бинты, что-то для детей. Кажется, она учит рисовать. Аптекарша изменилась в лице. Не испугалась, но стала осторожнее — так закрываются люди, которые знают больше, чем имеют право сказать. — Лея? Имя прозвучало буднично. Слишком буднично. Как будто речь шла о постоянной покупательнице, а не о человеке, которого в Буэнос-Айресе год хоронили живьём в собственных догадках. Марисса сжала ремешок сумки. — Да. Лея Торрес. — Милая девочка. Всегда вежливая. Только слишком бледная в последнее время. Я ей говорила — ешь нормально, а она улыбается, как будто я шучу. — Вы знаете, где она живёт? Вопрос повис резко, почти грубо. Женщина за стойкой посмотрела на неё уже без бытовой раздражительности. — А вы ей кто? Марисса могла соврать. Сказать: родственница, коллега, соседка. Но ложь после всего, что произошло, казалась грязной. — Старый друг, — ответила она тихо. — Очень старый. И очень виноватый. Аптекарша долго смотрела на неё. В глазах женщины было то недоверие, которое появляется у людей, привыкших видеть чужие беды чаще, чем чужую радость. — Если вы пришли причинить ей боль… — Нет. — Все так говорят. — Я знаю. Пиа опустила взгляд. Руки дрожали, и это злило — прежде она ненавидела показывать слабость чужим людям. Теперь слабость стала почти честностью. — Но она собирается уехать, да? Вы знаете? Аптекарша вздохнула. Видимо, эта догадка окончательно решила дело. — Говорила, что скоро переедет. Куда — не сказала. Только что ей нужно спокойствие. Для ребёнка. Слова «для ребёнка» легли между ними тяжело и тихо. Не как новость даже — как подтверждение того, что страх Мариссы не был безумием. Рыжеволосая на секунду закрыла глаза. — Адрес? — выдохнула она. Женщина за стойкой помолчала ещё мгновение. — Старый дом у дороги на холм. С голубыми ставнями. Там раньше жила портниха Роса. Лея снимает комнату у хозяйки. Только, сеньорита… — Что? — Если она прячется, значит, ей было от чего. Марисса кивнула. — Я знаю. — Нет, — сухо сказала аптекарша. — Не знаете. Никто не знает полностью, пока человек сам не расскажет. Эти слова рыжеволосая унесла с собой, как занозу. На улице уже светало. Первые прохожие шли к рынку, продавцы раскладывали фрукты, город втягивал воздух перед новым днём. Марисса села на скамейку возле кофейни, достала телефон и написала: Я нашла адрес. Не спрашивай как. Дом у дороги на холм, голубые ставни. Она собирается уехать. Езжай сейчас. Только не дави. Слышишь? Не дави. Она отправила сообщение и не стала ждать ответа. Пабло всё поймёт. Он приехал ближе к полудню.

***

Дорога на холм оказалась узкой, выложенной неровным камнем. По обе стороны росли выгоревшие деревья, ветки цеплялись за воздух, будто пытались удержать уходящее лето. Дом с голубыми ставнями стоял чуть в стороне, тихий, старый, выцветший, похожий на фотографию, которую слишком долго держали на солнце. Бустаманте остановился у калитки. Светлые волосы растрепал ветер. Он стоял неподвижно, сжимая в руке телефон с сообщением Мариссы. Внутри всё было натянуто до боли. Каждый шаг к дому казался вторжением, но остаться на месте было невозможно. Пабло ненавидел это ощущение: будто любое движение может стать ошибкой. Раньше он действовал быстрее, чем думал. Теперь думал так много, что иногда не мог сделать шаг. На крыльце висела выцветшая занавеска вместо москитной двери. Окно было приоткрыто. Голубая краска на ставнях облупилась. В горшке у стены засохла лаванда. Он постучал. Раз. Потом второй. Ответа не было. Блондин уже собирался отступить, когда заметил: дверь не закрыта. — Лея? — тихо позвал он. Тишина. Он толкнул дверь и вошёл. Первым ударил запах — мята, лаванда, бумага и что-то ещё, почти неуловимое. Её запах. Не прежний дорогой аромат Мии, не тот блестящий след, который оставался после неё в коридорах колледжа. Этот был мягче. Настоящее. Домашнее. Будто человек долго учился не занимать собой слишком много места. Комната выглядела так, словно хозяйка только что вышла и обещала вернуться. На стуле висел серый шарф. На подоконнике стояла кружка с недопитым чаем. Рядом лежала раскрытая книга, перевёрнутая корешком вверх. Занавеска колыхалась на ветру, и от этого казалось, будто дом дышит. Но в этом дыхании была пустота. У стены стоял чемодан. Открытый. Почти собранный. В шкафу — несколько голых вешалок. На кровати — аккуратно сложенные детские рисунки, обвязанные ленточкой. На столе — пачка писем без адреса. Пабло подошёл ближе. На верхнем рисунке были солнце, дом и женщина с ребёнком. Их руки почти касались. Над ними — крылья, нарисованные неровно, детской рукой. Мужчина проглотил ком в горле. Посреди стола лежал лист бумаги, сложенный пополам. На нём было написано: Пабло. Он узнал почерк мгновенно. Лёгкий наклон. Длинные петли. Та самая упрямая красота даже в буквах. Мия. Бустаманте сел на край кровати, как будто ноги перестали держать. Развернул лист. Мир сузился до строчек. Пабло. Я не знала, как иначе. Прости, что ушла второй раз. Хотя, наверное, слово «прости» слишком маленькое для того, что я сделала. Я боялась тебя. Нет, не так. Я боялась не тебя самого, а того, что случится со мной рядом с тобой. Боялась, что ты скажешь моё имя, и я больше не смогу сделать шаг назад. Боялась, что увижу в твоих глазах боль — и пойму, что сама её туда принесла. Ты имеешь право знать. Да, это твой сын. Я хотела рассказать. Правда. Каждый раз, когда брала телефон, обещала себе: сейчас. Сейчас напишу. Сейчас позвоню. Сейчас перестану быть трусихой. Но внутри всё сжималось так сильно, что я снова пряталась. Ты хороший, Пабло. Именно поэтому мне было страшнее. Ты бы не бросил. Ты бы пришёл. Ты бы захотел всё исправить. А я тогда не знала, как быть рядом с человеком, который любит меня сильнее, чем я сама себя выдерживаю. Я была сломана. Не красиво, не драматично, не как в песнях. Просто сломана. И больше всего боялась сломать тебя. Не знаю, простишь ли. Не знаю, нужно ли тебе всё это. Не знаю, имею ли я право просить хоть о чём-то после стольких молчаний. Но если ты захочешь нас найти — я больше не буду прятаться. Ты уже знаешь, где искать музыку. Я буду играть. Мия. Он перечитал письмо трижды. Сначала глазами. Потом вслух — хрипло, почти беззвучно. Потом сердцем. Каждое слово входило под кожу тонкой иглой. «Да, это твой сын». Эта фраза не кричала. Не требовала. Просто стояла посреди листа, как дверь, за которой начиналась новая жизнь. Сын. У него будет сын. Не когда-нибудь, не в далёком будущем, не в красивой фантазии о семье, которую он когда-то стеснялся даже представить. Уже сейчас. Живой. Растущий внутри женщины, которую он любил так долго, что любовь перестала быть выбором и стала частью дыхания. Пабло закрыл глаза. Комната была пуста, но Мия всё ещё была здесь. В недопитом мятном чае. В аккуратно сложенных детских рисунках. В шарфе на стуле. В письмах, которые она не отправила. В этом доме, где, наверное, гладила живот и шептала их сыну слова, которых не могла сказать его отцу. Он увидел это так ясно, будто стоял рядом: бывшая Колуччи у окна, одна рука на животе, другая сжимает письмо. Рыжеватые волосы падают на щёку. Очки лежат на столе. Она плачет тихо, чтобы не услышала хозяйка. Потом складывает лист, кладёт на стол и всё равно долго не может уйти. Ты уже знаешь, где искать музыку. … Бар с зелёной вывеской. Пианино. Та самая мелодия. Она не убежала окончательно. Не на этот раз. Она оставила след. Не просьбу. Не оправдание. След. Пабло встал. Не как герой. Не как человек, который сейчас ворвётся и всё решит. Таких людей он видел достаточно — и слишком часто сам пытался быть одним из них. Он поднялся как мужчина, которому наконец стало ясно: больше нельзя стоять на месте, но двигаться нужно так, чтобы не затоптать всё хрупкое, что она успела собрать. … Перед уходом Бустаманте оглянулся. Запомнил всё. Голубые ставни. Кружку на подоконнике. Серый шарф. Детский рисунок с крыльями. Запах лаванды. Потом осторожно сложил письмо и убрал его во внутренний карман, рядом с сердцем. Дверь за ним тихо закрылась. А внутри открылось что-то другое. Не только боль. Надежда. И первая нота пути обратно. … Год назад Ночь была слишком тихой, чтобы называться ночью. Дом спал, но воздух в комнате Мии звенел от невысказанных слов, от сдержанных рыданий, от того взгляда, который разрезал её изнутри сильнее любого крика. Она сидела на полу, прижав колени к груди. Голова опущена на руки. На кровати валялась брошенная кофта, на столе стоял нетронутый стакан воды, в зеркале отражалась девушка, которая уже не узнавала себя. Слёзы закончились раньше. Там, за ужином. После фразы, от которой всё оборвалось. Пабло не кричал. Не хлопал дверями. Не обвинял её красивыми, жестокими словами, к которым можно было бы придраться. Нет. Он сказал тихо — слишком тихо: — Я не знаю, кем ты стала. И посмотрел так, будто между ними теперь стояла не она, а чья-то тень. Мия тогда хотела ответить. Хотела рассмеяться, как раньше. Сказать что-нибудь дерзкое. Уколоть, защититься, уйти победительницей хотя бы из разговора, если из жизни уже не получалось. Но слова застряли в горле. С той минуты каждый вдох стал тяжелее. Девушка пыталась вспомнить, когда именно всё пошло не туда. В какой день любовь, музыка, друзья, колледж, мечты — всё это стало не спасением, а ещё одним давлением. Когда она перестала быть Мией, которая блистает, спорит, поёт, любит, ошибается, и превратилась в красивую картинку, которую все тянут в разные стороны. Папа хотел видеть сильную дочь. Соня — благодарную. Друзья — прежнюю. Пабло — настоящую. А она уже не знала, где эта настоящая спряталась. Тиканье часов на стене стало невыносимым. Капля из крана падала где-то в ванной, будто отсчитывала последние минуты. За окном гудели машины. Город жил, не подозревая, что в одной комнате девочка решает исчезнуть. Мия поднялась на рассвете. Пальцы дрожали, когда она застёгивала молнию на сумке. Одежда. Блокнот. Несколько фотографий. Деньги, спрятанные в старой косметичке. Ничего лишнего. Всё лишнее принадлежало той жизни, которую она больше не могла нести. Потом села за стол и взяла лист бумаги. Писала медленно, будто каждое слово приходилось вырезать из себя. Если я останусь — я разрушу нас. Если уйду — у тебя будет шанс быть счастливым. Прости. Перо дрогнуло, оставив кляксу. Мия долго смотрела на эти строки. Жалкие. Неполные. Нечестные даже в своей честности. Но других у неё не было. Внизу горел свет. Марисса сидела на кухне, как будто ждала. Может, действительно чувствовала. Подруги иногда знают раньше всех, когда человек собирается совершить непоправимое. Мия вошла тихо. Рыжеволосая сидела за столом в растянутой футболке, с красными глазами и чашкой холодного кофе. Увидев сумку в руке подруги, не удивилась. Только побледнела. — Нет, — сказала Пиа. Одно слово. Без вопроса. Мия положила письмо на стол. — Это не объяснение. — Конечно не объяснение, — голос Мариссы дрогнул. — Это записка трусихи. Удар был точным. Мия кивнула. — Да. — Не соглашайся со мной! Поругайся. Накричи. Скажи, что я ничего не понимаю. Сделай хоть что-то в своём стиле, Колуччи! — Я устала от своего стиля. — Ты снова убегаешь. — Нет. — Да! — Нет, Мари. — Мия впервые подняла глаза. — На этот раз я выхожу из круга. Рыжеволосая замолчала. На кухне пахло холодным кофе и несказанным прощанием. — А Пабло? — спросила она тише. — Ты понимаешь, что сделаешь с ним? Мия сжала пальцы. — Если останусь, сделаю хуже. — Ты решила это за него. — Да. — Ненавижу, когда ты такая. — Я тоже. Марисса закрыла лицо руками, потом резко подошла и обняла её. Крепко. Почти больно. Так обнимают не на прощание, а чтобы удержать человека в мире хотя бы ещё на несколько секунд. — Я всё равно буду тебя искать, — прошептала Пиа в волосы подруги. — Я знаю. — Не проси меня не искать. — Не сразу, — попросила Мия. — Только не сразу. Дай мне хотя бы немного времени, чтобы перестать быть опасной для всех. — Ты не опасная. — Ты не знаешь. — Знаю больше, чем ты думаешь. Мия отстранилась. Провела ладонью по щеке подруги. — Прости. — Не смей прощаться так, будто ты умираешь. Она хотела ответить: «А если именно так и есть?» Но не сказала. Когда небо стало светлеть, Мия вышла из дома. Утренний воздух был холодным. На остановке уже стоял первый автобус. Девушка не обернулась. Не потому, что не хотела. Потому что знала: стоит увидеть окно, кухню, Мариссу в дверях — и ноги откажутся идти. Она села у стекла, прижала сумку к груди. Город за окном начал отступать. Улицы, на которых она смеялась. Колледж. Лестницы. Репетиционная. Голос Пабло. Руки отца. Разбитые разговоры. Всё превращалось в кадры чужого фильма. Если я уйду — у тебя будет шанс быть счастливым. Тогда она верила в это. И именно поэтому боль была такой страшной. … Настоящее Бар с зелёной вывеской к вечеру наполнился полумраком. Снаружи снова начинался дождь. Капли стекали по окнам, размывая огни улицы. Внутри пахло кофе, старым деревом и табаком, впитавшимся в стены задолго до того, как хозяин запретил курить в зале. За стойкой бармен раскладывал чистые стаканы, у окна спорили двое студентов, пожилой мужчина читал газету так медленно, будто боялся дочитать до плохих новостей. Лея сидела за пианино. Сегодня она пришла раньше обычного. Сказала хозяину, что сыграет один вечер, а потом, возможно, уедет на несколько дней. Бармен не стал спрашивать. Только посмотрел на её лицо, на собранную сумку возле сцены, на то, как ладонь женщины невольно задержалась на животе, и молча кивнул. — Играй сколько нужно, девочка. Она хотела ответить, что уже давно не девочка. Но сил на это не было. Старые клавиши под пальцами были прохладными. Левая рука дрожала сильнее правой. Ребёнок сегодня шевелился часто, будто чувствовал её тревогу. Мия — уже Мия, потому что после письма снова прятаться за именем Лея стало почти невозможно — закрыла глаза. Музыка началась тихо. Не для публики. Для себя. Для сына. Для того, кто, возможно, уже нашёл пустой дом с голубыми ставнями. Каждый аккорд был шагом через память. Она играла осторожно, будто шла босиком по стеклу. В мелодии были дождь, репетиционная, первый концерт, ссоры в коридорах, смех Мариссы, голос отца за дверью кабинета, свет прожекторов, ночь побега, аптека, рынок, письмо Пабло под дверью мастерской. И тот поцелуй. Один вечер ценой в жизнь. Мия не заметила, как бар стих. Разговоры растворились. Даже ложечки перестали звенеть. Музыка заполнила помещение мягко, но властно — как правда, которую слишком долго откладывали. Потом воздух изменился. Она почувствовала это сразу. Не шаги. Не скрип двери. Не взгляд других людей. Присутствие. Тот самый невидимый ток, который узнаётся раньше мысли. Кожа на руках стала холодной. Сердце споткнулось о ноту. Пальцы сбились на полтона. Он здесь. Мия не подняла головы. Не сразу. Если посмотрит — всё станет настоящим. Но разве не для этого она оставила письмо? Пабло стоял у входа. Светлые волосы были влажными от дождя. Куртка расстёгнута, дыхание сбито, будто он шёл слишком быстро или всю дорогу боялся опоздать. На лице не было злости. Это оказалось почти невыносимо. Лучше бы злость. Лучше бы обвинения. Лучше бы вошёл с криком, и она могла бы защищаться. Но Бустаманте просто смотрел. На неё. На руки на клавишах. На округлившийся живот, который уже нельзя было спрятать за свободной кофтой. Мия продолжала играть. Пальцы дрожали, но мелодия держалась. Ещё несколько тактов. Ещё один вдох. Ещё секунда до правды. Пабло сделал шаг. Потом второй. Бармен за стойкой опустил глаза, словно понял: сейчас здесь не его дело. Пожилой мужчина перестал читать. Студенты у окна замолчали. Музыка затихла. Последний аккорд повис в воздухе и медленно растворился. Осталась тишина. Такая живая, что в ней можно было услышать два сердца. Пабло остановился рядом с пианино. Не слишком близко. На расстоянии, которое она могла выдержать. — Это была наша мелодия, — сказал он тихо. Мия вздрогнула. Медленно повернула голову. И в этот миг все месяцы, все маски, вся осторожная жизнь Леи Торрес осыпались, как пыль с закрытого окна. Перед ним сидела не чужая учительница. Не девушка из аптеки. Не официантка из бара с зелёной вывеской. Не призрак с рыжеватыми волосами. Перед ним была Мия Колуччи. Другая. Уставшая. Испуганная. Беременная. Живая. Они смотрели друг на друга долго. Без слов. Без притворства. Между ними стояли год боли, письма, побег, пустой дом, нерождённый сын и всё, что ещё можно было либо разрушить окончательно, либо наконец начать спасать. Пабло первым опустил взгляд к её животу. Не жадно. Не с правом. Осторожно, почти с благоговением. Мия напряглась. Он сразу снова посмотрел ей в глаза. — Я прочитал письмо. Её губы дрогнули. — Значит, ты знаешь. — Да. Слово было коротким. Но в нём поместилось слишком многое. Она отвернулась к клавишам. — Я собиралась уехать. — Знаю. — Но оставила письмо. — Знаю. — Это не делает меня смелой. — Нет, — честно сказал Пабло. — Но это делает тебя здесь. Мия сжала пальцы на краю пианино. — Ты злишься? Он долго молчал. — Да. Она закрыла глаза. — Я тоже бы злилась. — Мне больно. — Я знаю. — Не знаешь до конца. — Да, — шепнула она. — Не знаю. Этот ответ обезоружил сильнее оправданий. Пабло медленно выдохнул. — Я всю дорогу сюда думал, что скажу. Были варианты хуже. Были варианты громче. Был вариант просто стоять и молчать, потому что, честно, я до сих пор не уверен, что умею говорить правильно. Она почти улыбнулась сквозь слёзы. — Ты никогда не умел. — Спасибо, Колуччи. Рад, что кое-что осталось прежним. Фамилия прозвучала впервые за долгое время. Мия вздрогнула, но не убежала. Пабло заметил это. И не повторил. — Я не пришёл забирать тебя, — сказал он. — И не пришёл забирать его. Рука Мии невольно легла на живот. — Я боялась, что ты… — Что? — Что захочешь всё решить. За нас. Быстро. Красиво. Правильно. Блондин опустил глаза. — Раньше, наверное, так бы и сделал. — Да. — Сейчас не хочу. — Почему? Пабло усмехнулся — тихо, горько. — Потому что понял: любовь, которая ломает дверь, очень похожа на страх. А я не хочу быть ещё одним твоим страхом. Мия всхлипнула. Быстро прикрыла рот ладонью, будто стыдилась звука. Он сделал едва заметное движение вперёд, но остановился. — Можно я сяду? Она кивнула. Пабло сел на соседний стул, всё ещё оставляя между ними расстояние. Бар вокруг будто растворился. Люди делали вид, что заняты своими делами, но в помещении стояла та особая тишина, которая появляется, когда чужая боль становится слишком настоящей. — Это правда? — спросил он. Голос стал ниже. — Сын? Мия посмотрела на него. — Да. Он закрыл глаза. Лицо изменилось. Впервые за всё время на нём появилась не только боль, но и что-то светлое — растерянное, почти детское. — Сын, — повторил Пабло. Слово прозвучало как первая нота новой песни. Мия не выдержала и заплакала. — Я хотела рассказать. Клянусь, хотела. Но каждый раз… я слышала в голове твой голос. Видела твоё лицо. Думала, что ты возненавидишь меня. Или простишь. И оба варианта были страшными. — Я не ненавижу тебя. — А должен. — Не решай за меня. Она резко посмотрела на него. В этой фразе было всё. Их прошлое. Её побег. Его боль. Их привычка любить друг друга так сильно, что оба иногда забывали спрашивать. Мия кивнула. — Ты прав. Пабло сглотнул. — Я хочу быть рядом. Не потому что «так правильно». Не потому что ребёнок мой и теперь я должен изображать взрослого. Я хочу. Но только если ты позволишь. Она смотрела на него, как на невозможность. — Я не знаю, как. — Я тоже. — Я боюсь проснуться и снова стать той, от которой все чего-то ждут. — Тогда не становись. — Это не так просто. — Знаю. — Нет, Пабло. Не знаешь. — В голосе Мии впервые появилась резкость. Живая. Настоящая. — Ты видел меня тогда. Красивую, громкую, невыносимую. Все видели такую. Но никто не видел, как я ночью не могла дышать. Как боялась открыть дверь. Как ненавидела своё отражение. Как хотела исчезнуть не потому, что не любила вас, а потому что рядом с вами чувствовала себя обязанной выжить красиво. Он побледнел. — Мия… — Не перебивай. Пожалуйста. Если я сейчас остановлюсь, потом не скажу. Пабло замолчал. Она положила обе руки на живот, будто собирала силы у сына. — Я ушла не потому, что не любила. И не потому, что хотела наказать. Я ушла, потому что больше не понимала, где я настоящая. Я была дочерью Франко, проблемой Сони, подругой Мариссы, твоей Мией, девочкой из колледжа, голосом на сцене. Но когда оставалась одна, там ничего не было. Только страх. И стыд за этот страх. Слёзы текли по лицу, но голос стал ровнее. — А потом я стала Леей. Сначала это была ложь. Потом — костыль. Потом — место, где я могла дышать. Дети не знали, что я должна быть особенной. Соседка ругала меня за суп, а не за то, что я разрушила всем жизнь. Доктор Ромиро говорила со мной так, будто я человек, а не катастрофа. И я начала собираться. Очень медленно. По кусочкам. Пабло слушал, не двигаясь. — А потом появился ты, — продолжила Мия. — Сначала голосом на площади. Потом у мастерской. Потом в баре. И я поняла, что не исцелилась. Просто научилась жить так, чтобы никто не трогал рану. Он тихо спросил: — А та ночь? Она закрыла глаза. — Была правдой. Пабло задержал дыхание. — Не ошибкой? — Нет. Ошибкой было уйти утром без объяснений. А ночь… — Мия посмотрела на него. — Ночь была единственным вечером за весь год, когда я не чувствовала себя мёртвой. Он опустил голову. Несколько секунд молчал. Потом сказал: — Для меня тоже. На этот раз тишина стала мягче. Ребёнок внутри неё шевельнулся. Мия вздрогнула и невольно улыбнулась сквозь слёзы. Пабло заметил. — Что? — Он толкнулся. Блондин замер. На лице отразилось такое осторожное, почти болезненное желание, что Мия почувствовала, как сердце сжимается. Он не попросил. И именно поэтому она сама взяла его руку. Пабло перестал дышать. Мия медленно положила его ладонь на живот. Сначала ничего не происходило. Только тепло её тела под его пальцами. Только её дрожь. Только его собственный пульс, слишком громкий. Потом — лёгкое движение. Едва заметный толчок. Жизнь. Их сын. Пабло закрыл глаза. Губы дрогнули, но он не смог сразу произнести ни слова. Светловолосый мужчина склонил голову, будто это маленькое движение оказалось сильнее всего, что он пережил за год. — Привет, — прошептал он наконец. — Я… я Пабло. Мия тихо рассмеялась и заплакала одновременно. — Кажется, он знает. — Тогда он умнее меня. — Возможно. — Уже издеваешься? — Немного. На секунду между ними мелькнула прежняя искра. Не та беспечная юность, которая когда-то казалась вечной. Другая. Тише. Взрослее. Но настоящая. Пабло не убрал руку, пока она сама не отпустила. — Я не прошу тебя вернуться в Буэнос-Айрес, — сказал он. — Не сегодня. Не завтра. Я вообще не знаю, имею ли право просить. — И не проси пока. — Хорошо. — Мне нужно время. — Я дам. — Ты не умеешь. — Научусь. — Ты всегда так говоришь. — На этот раз у меня сильная мотивация. Он посмотрел на её живот, потом снова на неё. Мия долго молчала. — Марисса знает? — Да. — Конечно. — Она нашла адрес. — Я догадалась. — Не злись на неё. — Я не злюсь. Она всегда была слишком верной. Даже когда я этого не заслуживала. — Заслуживала. — Не спорь со мной сейчас. — Ладно. — Папа? — голос Мии стал почти неслышным. Пабло покачал головой. — Нет. Я никому не сказал. Это твоя правда. Ты сама решишь, когда. Она выдохнула. Долго, с облегчением и страхом одновременно. — Спасибо. — Но он должен узнать. Мия напряглась. — Не сейчас. — Я не сказал «сейчас». Но однажды. Он всё ещё твой отец. — Я знаю. — Он изменился. Она горько усмехнулась. — Люди любят меняться, когда уже поздно. — Иногда не поздно. Просто больно. Мия посмотрела на него внимательно. — Ты правда стал другим. — Не уверен. Но очень стараюсь не быть прежним идиотом. — Прежний идиот мне тоже нравился. — Это многое объясняет о твоих проблемах. Она рассмеялась. Негромко, устало, но по-настоящему. Пабло смотрел на неё так, будто этот смех был первой весной после долгой зимы. Бармен у стойки кашлянул, делая вид, что протирает один и тот же стакан уже десятый раз. — Простите, голубки, — буркнул он. — Я, конечно, люблю драмы, особенно бесплатные, но бар через полчаса закрывается. Мия смутилась. Пабло впервые за вечер улыбнулся почти мальчишески. — Мы не голубки. Бармен посмотрел на его руку, всё ещё слишком близко к её ладони. — Конечно. А я премьер-министр. Мия вытерла лицо. — Мне нужно забрать сумку. Пабло сразу встал. — Я помогу. Она посмотрела осторожно. — Не провожай меня до дома, если собираешься потом стоять под окнами всю ночь. — А если собираюсь стоять под окнами только половину ночи? — Пабло. — Ладно. Не буду. — Серьёзно. — Серьёзно, — он поднял руки. — Я провожу до угла. Дальше ты сама. Если захочешь. Мия изучала его лицо, будто искала подвох. Не нашла. — До угла, — согласилась она. … На улице дождь стал мельче. Сан-Анхель блестел под фонарями. Лужи отражали зелёную вывеску бара, окна кафе, мокрые листья деревьев. Воздух был холодным, но не жестоким. Пабло нёс её сумку. Мия шла рядом, придерживая пальцами шарф. Между ними было расстояние — не пустота, а осторожность. У поворота к дороге на холм она остановилась. — Дальше я сама. Он кивнул и вернул сумку. — Хорошо. Она взяла её, но не ушла сразу. — Завтра в мастерской занятия до трёх. Пабло поднял взгляд. — Это приглашение? — Это информация. — Я могу принести кофе? — Мне нельзя много кофе. — Тогда чай. — Ромашковый. — Я запомню. Она кивнула. Потом вдруг сказала: — Я не обещаю, что не испугаюсь. — Я тоже не обещаю, что всё сделаю идеально. — Тогда мы оба честны. — Уже прогресс. Мия посмотрела на него. В глазах всё ещё было много страха. Но там же, в глубине, появилось нечто другое. Слабое. Осторожное. Почти невозможное. Доверие, которое ещё не решилось назвать себя. — Спокойной ночи, Пабло. Он замер на имени. Она произнесла его не как в баре, не как незнакомка, не как Лея Торрес. Как Мия. — Спокойной ночи, Мия. Она вздрогнула, но не попросила не называть её так. Повернулась и пошла по дороге к холму. Пабло остался у угла. Не пошёл следом. Не позвал. Только стоял под дождём и смотрел, пока её силуэт не исчез за поворотом. Потом достал из внутреннего кармана письмо, прижал ладонь к бумаге и тихо, почти беззвучно сказал: — Я здесь. Наверху, у дома с голубыми ставнями, Мия остановилась перед дверью. Ребёнок снова шевельнулся. Она улыбнулась сквозь слёзы. — Да, малыш, — прошептала женщина. — Кажется, он правда здесь. И впервые за долгое время дверь за ней закрылась не как граница побега. А как начало возвращения.