Глава 17. Добро пожаловать домой, Матео.

В коридоре клиники пахло антисептиком, влажной бумагой и чем-то сладковатым — будто даже тишину здесь протирали спиртом до блеска. Мия сидела на жёстком пластиковом стуле, обхватив ладонями живот. Белокурая девушка старалась держаться спокойно, но ноги предательски дрожали. На коленях лежала папка с анализами, снимками и карточкой беременности. Всё было аккуратно разложено по файлам — это сделала Соня, потому что сама будущая мать накануне вечером трижды пыталась собрать документы и трижды забывала, зачем открыла шкаф. На белой табличке напротив было написано: «УЗИ. Ведение беременности». Буквы казались слишком официальными для того, что происходило внутри. Ещё несколько месяцев назад она сидела в другой клинике, под чужим именем, с перекрашенными волосами, с холодными пальцами и ощущением, что каждый взгляд медсестры может разоблачить её. Тогда всё было тайной. Страхом. Маленьким сердцебиением в стерильной комнате, где никто не знал, что Лея Торрес на самом деле Мия Колуччи. Теперь рядом стоял Пабло. Не в письме, не в воспоминании, не за дверью, которую она боялась открыть. Здесь. На расстоянии вытянутой руки. Светловолосый музыкант выглядел так, словно за последние десять минут успел пережить выпускной экзамен, премьеру концерта и вызов к директору одновременно. Руки он держал в карманах, потом вытаскивал, потом снова прятал. Пытался казаться собранным, но выдавали глаза — живые, тревожные, почти мальчишеские. Он не говорил лишнего. Просто был рядом. Его ладонь лежала на спинке её стула — не касалась, не давила, но будто ограждала. Как если бы между Мией и всем миром он поставил невидимую стену и собирался держать её столько, сколько понадобится. — Ты можешь остаться здесь, — тихо сказала Колуччи, не поднимая взгляда от пола. — Нет. Ответ прозвучал спокойно. Она повернула голову. — Даже не подумаешь? Бустаманте чуть наклонился к ней. — Я уже подумал. Я иду с тобой. Если ты позволишь. Мия сглотнула. Сердце стучало где-то в горле, и каждое слово давалось труднее, чем должно было. — А если я расплачусь? — Тогда я буду делать вид, что не заметил. — А если ты расплачешься? — Тогда ты будешь делать вид, что не заметила. Она невольно улыбнулась. — Договорились. … На другом конце коридора сидела молодая пара. Девушка смеялась, мужчина показывал ей что-то в телефоне. У двери регистрации пожилая женщина ругалась с медбратом из-за талона. Где-то плакал ребёнок. Обычная жизнь, обычное утро, обычные люди. И только для Мии всё было необычным. Ещё недавно она жила под чужим именем, красила волосы, прятала почерк, избегала зеркал и вздрагивала от собственного прошлого. Теперь сидела в клинике рядом с Пабло, с натуральными светлыми волосами, собранными в низкий хвост, и ждала момента, когда отец её ребёнка впервые увидит сына на экране. Настоящего. Не во сне. Не в догадках. Не в письме. Живого. … Дверь кабинета открылась. На пороге появилась врач — женщина лет сорока пяти, в очках на тонкой оправе, с собранными тёмными волосами и усталым, но добрым лицом. Она сверилась с карточкой. — Мия Колуччи? Блондинка поднялась слишком резко и тут же схватилась за живот. Пабло мгновенно оказался рядом. — Осторожно. — Я не фарфоровая, — пробормотала будущая мать, но руку его не отпустила. Врач улыбнулась. — Проходите. И папа тоже, если хочет. Бустаманте выдохнул так, будто ему только что выдали разрешение на въезд в другую страну. — Очень хочет. Мия покосилась на него. — Не слишком торжественно? — Я стараюсь держаться. — Плохо стараешься. — Знаю. … Кабинет оказался неожиданно уютным. Жёлтые занавески на окне. Плюшевый медвежонок на подоконнике. Небольшая лампа в углу вместо резкого верхнего света. На стене висел детский рисунок: солнце, дом и человечки с огромными руками. Мия задержала на нём взгляд и вдруг вспомнила Сан-Анхель, мастерскую, детей, запах гуаши и маленького мальчика, нарисовавшего мужчину с гитарой под дождём. Жизнь умела замыкать круги странно. Иногда — жестоко. Иногда — почти нежно. — Ложитесь, пожалуйста, — сказала врач. — Будем смотреть малыша. Слово «малыш» прозвучало просто, буднично. Но у Колуччи внутри всё сжалось. Она легла на кушетку. Бумажная простыня тихо зашуршала под спиной. Металл сбоку оказался холодным, и девушка вздрогнула. Бустаманте подошёл ближе, встал у изголовья. — Всё нормально? — Нет, — честно ответила она. — Но это уже лучше, чем притворяться. Он улыбнулся краешком губ. — Это прогресс. Врач нанесла на живот прохладный гель. Мия резко вдохнула. — Холодно. — Сейчас привыкнете, — мягко сказала специалист. — Папа, можете взять её за руку. Обычно помогает обоим. — Обоим? — переспросил Пабло. — Вы бы видели, сколько отцов бледнеет раньше мам. — Я не бледнею, — заявил блондин. Мия посмотрела на него. — Ты белее стены. — Это освещение. Врач тихо рассмеялась и включила аппарат. На экране возникло серое мерцание. Сначала — непонятные тени. Пятна. Движение. Линии, которые для будущей матери всегда выглядели как тайный язык, доступный только врачам и самому ребёнку. Потом изображение стало чётче. И вдруг — профиль. Крошечный нос. Лоб. Рука, поднятая к лицу. Маленькое тело, свёрнутое внутри неё, но уже такое самостоятельное, будто сын с первых месяцев решил: у него будет собственное мнение обо всём. Мия перестала дышать. Пабло тоже. — Вот он, — сказала врач. — Почти восемь месяцев. Активный. Сердцебиение хорошее. Развитие соответствует сроку. На несколько секунд в кабинете стало так тихо, что слышен был только мягкий стук аппарата. Потом врач включила звук. И комнату наполнило сердцебиение. Быстрое. Чёткое. Настойчивое. Не похожее ни на что. Колуччи закрыла глаза. Слёзы сразу ушли в виски. Бустаманте крепко сжал её пальцы, но не больно. Будто боялся, что если ослабит руку, всё это исчезнет. — Это он? — прошептал светловолосый музыкант. — Так звучит малыш? Врач кивнула. — Да. Ваш сын. Слово ударило в грудь. Ваш. Не её тайна. Не её страх. Не её единственное спасение в Сан-Анхеле. Их сын. Пабло наклонился ближе к экрану. На лице будущего отца было такое растерянное благоговение, что Мия вдруг увидела не взрослого мужчину, не человека, прошедшего через год боли, а того самого юношу из колледжа: упрямого, талантливого, слишком гордого, но способного смотреть на чудо так, будто мир только что начался. — Он двигается, — сказал Бустаманте почти беззвучно. — Да, — ответила врач. — И, кажется, показывает характер. На экране малыш толкнулся, развернулся, будто недовольный тем, что его рассматривают без предупреждения. Мия рассмеялась сквозь слёзы. — Точно Колуччи. Пабло поднял бровь. — Подожди. У Бустаманте характер тоже не подарок. — Отлично, — вздохнула она. — Мы обречены. Врач улыбнулась. — Хотите ещё раз подтвердить пол? Мия посмотрела на Пабло. Он не ответил за неё. Только чуть наклонил голову. — Как ты хочешь. Она вдохнула. Странно: врач уже говорила, она сама знала, чувствовала, называла его сыном. Но сейчас хотелось услышать снова. Как печать на будущем, которое больше не было расплывчатым. — Да, — сказала блондинка. — Хочу. Специалист повернула датчик, всмотрелась в экран. — Мальчик. Без сомнений. Бустаманте прижал её руку к губам. Не театрально. Не красиво для чужих глаз. Так, как делают люди, когда слова становятся слишком маленькими. — Наш сын, — сказала Мия. И впервые произнесла это без страха. Светловолосый музыкант закрыл глаза. — Наш сын. Врач распечатала снимок. Потом ещё один. На одном малыш был виден в профиль, на другом — размытым, упрямым комочком жизни, будто специально отвернулся от мира. — Этот, кажется, для папы, — сказала женщина, протягивая снимок Пабло. — Видите? Он как будто закрывается рукой. Бустаманте взял бумагу двумя руками. Серьёзно. Почти торжественно. — Прячется. Мия посмотрела на него. Он понял, что сказал, и медленно повернулся к ней. В этой короткой паузе было всё: её побег, чужое имя, рыжие волосы, закрытые ставни в Сан-Анхеле, страх быть найденной. Бустаманте осторожно наклонился и коснулся губами её лба. — Но мы его найдём, — сказал он тихо. — Всегда. Мия закрыла глаза. И на этот раз не захотела убежать.

***

К вечеру дом Колуччи наполнился янтарным светом. Закат ложился на стены длинными полосами, задерживался на рамах с фотографиями, на лестнице, на вазе с белыми цветами в гостиной. После клиники все почему-то говорили тише. Даже Марисса, которая приехала «на пять минут посмотреть снимки» и осталась на ужин, шепталась с Соней на кухне, словно в доме уже спал младенец. Пабло показывал Хоакину и Томасу снимок УЗИ так, будто демонстрировал редкую студийную запись. — Вот здесь рука, — объяснял будущий отец. Томас щурился. — Где? — Вот. — Это облако. — Это мой сын. — Я не спорю, просто он пока похож на облако. Хоакин задумчиво посмотрел на снимок. — Красивое облако. Бустаманте забрал фотографию. — Вам двоим нельзя доверять важные эмоциональные моменты. — Неправда, — возмутился Эскурра. — Я очень эмоционален. — Особенно рядом с пиццей, — добавила Марисса. Мия слышала их из своей комнаты и улыбалась. Но усталость давила сильнее, чем радость. Она сидела у окна, обнимая кружку с остывшим чаем. Волосы рассыпались по плечам мягкими светлыми прядями. В отражении стекла девушка всё ещё привыкала к себе: без рыжего цвета, без очков, без чужого имени. Лицо стало тоньше, глаза старше. Но где-то под этой усталостью возвращалась та самая Мия — не прежняя капризная принцесса, а настоящая. Живая. Дверь приоткрылась. Франко заглянул внутрь. В руках у него была чашка. — Детка, можно? Она кивнула. Отец вошёл осторожно. За последний год он будто научился бояться резких движений рядом с дочерью. Поставил чай на тумбу, сел на край кресла, хотя раньше обязательно устроился бы так, будто кабинет принадлежит ему даже в чужой комнате. Некоторое время они молчали. Глава семьи первым нарушил тишину: — Соня сказала, всё прошло хорошо. — Да. — Мальчик? — Мальчик. — Пабло ходит по дому так, будто лично открыл новый континент. Мия улыбнулась. — Он старался не плакать. — Плохо старался? — Ужасно. Франко тоже улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. — Я хотел поговорить с тобой. Без советов. Без планов. Без лекций. — Это точно ты? — Очень смешно. — Прости. — Нет, — отец покачал головой. — Не извиняйся за каждую шутку. Я скучал даже по твоей дерзости. Эти слова оказались неожиданно болезненными. Мия опустила взгляд. — Я тоже скучала. По дому. По тебе. Даже когда убеждала себя, что нет. Отец несколько секунд смотрел на руки. — Когда ты исчезла, я сначала злился. На тебя. На Пабло. На врачей. На себя. На всех, кто проходил мимо и продолжал жить, будто мир не остановился. Блондинка молчала. — Потом злость ушла, — продолжил мужчина. — Остался страх. И ещё… стыд. Я всё время думал: как я мог не увидеть? Я строил проекты, давал интервью, убеждал других родителей слушать своих детей. А свою дочь не услышал. — Папа… — Подожди. Мне нужно сказать. — Франко вдохнул. — Я думал, что сила — это когда ты держишь спину прямо, улыбаешься в камеру и не позволяешь никому видеть трещины. Я учил тебя этому. Не словами, может быть. Но всем своим поведением. А когда ты начала ломаться, я требовал, чтобы ты держалась. Мия прикусила губу. — Я тоже не говорила правду. — Потому что не верила, что её выдержат. Он посмотрел на неё. Без защиты. Без привычной холодной уверенности. — И, возможно, ты была права. У неё потекли слёзы. Не бурно. Тихо. Сами. — Я боялась, что ты не простишь. Что посмотришь на меня и увидишь не дочь, а проблему, которую невозможно исправить. Франко поднялся и пересел ближе — на край кровати. — Посмотри на меня. Мия не сразу смогла. Когда всё-таки подняла глаза, отец сказал: — Ты не проблема. Ты моя дочь. Ошибавшаяся, раненая, упрямая, иногда невыносимая. Но моя. И ребёнок, которого ты носишь, — не ошибка. Он мой внук. И если я когда-нибудь заставлю тебя почувствовать обратное, Марисса имеет полное право ударить меня чем-нибудь тяжёлым. Мия всхлипнула и рассмеялась одновременно. — Она с удовольствием. — Я знаю. Поэтому и говорю. Франко осторожно положил ладонь ей на плечо. — Ты боишься быть матерью? — Очень. — Это хороший знак. — Все говорят эту ужасную фразу. — Потому что она правда. — А если я снова всё испорчу? Отец задумался. — Тогда исправишь. Потом снова ошибёшься. Потом снова исправишь. Родительство — не экзамен, Мия. Это длинная дорога, на которой ты каждый день учишься не быть худшей версией себя. — Звучит обнадёживающе. — Я не обещал красивую речь. — Нет. Просто честную. Глава семьи кивнул. — Я был не идеальным отцом. — Папа… — Не спорь. Это один из редких случаев, когда я прав. Она усмехнулась. — Редких? — Очень смешно. Он взял её руку. — Но я хочу быть лучшим дедушкой. И лучшим отцом для тебя сейчас. Не тем, который всё контролирует. А тем, к кому можно прийти и сказать: «Я не справляюсь». И я не начну командовать. Постараюсь не начать. — Постараешься? — Я же Колуччи. Не требуй невозможного сразу. Мия слабо улыбнулась. Потом вдруг сама потянулась к нему. Франко обнял дочь осторожно, будто боялся задеть невидимую рану. Но когда блондинка уткнулась лицом ему в плечо, отец прижал её крепче. — Прости меня, — прошептал он. — За всё, что не понял вовремя. — И ты меня прости. За то, что ушла. За то, что заставила тебя думать… — Тише. — Нет, я должна сказать. — Не сегодня всё, — мягко перебил Франко. — Сегодня мы уже сделали достаточно. Она кивнула. За окном погасла последняя золотая полоса. Комната утонула в синеватом вечернем свете. И впервые за много лет между ними не стояли ни статус, ни гордость, ни страх разочаровать. Только отец. И дочь. Которая наконец позволила себе быть не сильной, а живой. … Ночь опустилась на город мягко. Балкон утопал в полумраке. За перилами шумели деревья, пахло жасмином, влажной землёй и какао, которое Марисса принесла в двух огромных кружках. Одна была с надписью «Королева драмы», другая — «Не разговаривать до кофе». Мия взяла первую. — Почему мне эта? Рыжеволосая устроилась в плетёном кресле, укрылась клетчатым пледом и невинно моргнула. — Совпадение. — Ты ужасная. — Зато последовательная. Блондинка улыбнулась и сделала глоток. Какао было слишком сладким. Именно таким, как она любила в пятнадцать, хотя всем говорила, что пьёт только кофе, потому что «какао для детей». Некоторое время подруги молчали. Снизу доносились мужские голоса: Франко, Пабло, Томас и Хоакин обсуждали кроватку. Судя по интонациям, спор был серьёзнее многих политических дебатов. — Я говорю, она должна быть устойчивой, — доносился голос Франко. — Сеньор Колуччи, все кроватки должны быть устойчивыми, это не роскошь, — отвечал Бустаманте. — А я считаю, нужна с колёсиками, — заявил Эскурра. — Чтобы ребёнок уехал? — спросил Хоакин. Марисса закатила глаза. — Господи, этому ребёнку понадобится охрана от собственной семьи. Мия рассмеялась, но смех быстро стал мягким, почти грустным. Пиа заметила. — Как ты? Вопрос прозвучал просто. Но между ними такие вопросы никогда не были простыми. Мия посмотрела на город. Окна мерцали вдалеке — тысячи чужих жизней, чужих ужинов, чужих разговоров, чужих примирений. — Как будто заново учусь дышать. — Получается? — Иногда. Потом кто-то говорит что-то доброе — и я снова не знаю, что делать. — Нормальная реакция человека, которому слишком долго было больно. Мия провела пальцем по краю кружки. — Сегодня на УЗИ я впервые не испугалась будущего. Марисса внимательно посмотрела на неё. — Совсем? — Нет. Конечно, испугалась. Я же не стала святой. Но страх был не один. Рядом с ним было что-то ещё. Будто… я увидела его и поняла: он уже здесь. Не потом, не когда я стану готовой, не когда всё исправлю. Он уже живёт. И ждёт не идеальную мать. Просто меня. Рыжеволосая кивнула. — Умный парень. Ещё не родился, а уже воспитывает семью. — Весь Колуччи. — Бедный ребёнок. — Эй. — Что? Любя. Мия улыбнулась и снова стала серьёзной. — Я думала, что когда уйду, боль закончится. Но она просто перешла в другие сердца. В Пабло. В тебя. В родителей. А потом — в него. Потому что я жила в страхе, и он жил вместе со мной. Пиа накрыла её руку своей. — Ты жила. Это уже важно. — Иногда мне кажется, что этого мало. — А иногда выжить — это максимум, который человек может сделать. Не надо задним числом требовать от себя героизма. Блондинка посмотрела на подругу. — Ты правда станешь хорошим терапевтом. — Я стану страшным терапевтом. Все будут плакать и платить. — Особенно платить? — У меня тоже будет ребёнок на подарки. Я уже тётя. Мия мягко засмеялась. — Ты купила пинетки? Марисса замерла. — Кто сказал? — Я видела пакет. — Ладно. Купила. И ещё маленькую куртку. И погремушку. И книгу сказок. — Мари! — Что? У меня год накопленной любви. Она требует выхода. Мия отвернулась к ночному небу, чтобы скрыть слёзы. Рыжеволосая стала тише. — Ты знаешь, что Пабло тебя любит? Мия не ответила сразу. Из гостиной донёсся смех. Низкий голос Бустаманте. Такой знакомый, такой тёплый, что внутри снова стало страшно. — Иногда думаю, что он рядом из-за ребёнка. — Нет. — Ты не можешь знать. — Могу. Я видела, как он жил без тебя. И как смотрит сейчас. — Как? Марисса чуть наклонилась вперёд. — Как человек, который нашёл не прошлое, а будущее. Это разные взгляды. Мия сглотнула. — А если я снова испугаюсь? — Испугаешься. — Спасибо за поддержку. — Я не гадалка с открытки. Ты точно будешь бояться. Но теперь у тебя есть план. — Какой? — Не убегать молча. Кричать, плакать, ругаться, приходить ко мне, будить Пабло среди ночи, злиться на Франко, спорить с Соней, писать музыку. Всё, что угодно. Только не исчезать. Блондинка долго молчала. Потом сказала: — Я хочу дом. Марисса мягко улыбнулась. — Ты в нём. — Нет. Не этот. Не стены. Я хочу такое место… где можно быть некрасивой утром. Уставшей. Смешной. Где ребёнок орёт, Пабло теряет носки, я пишу мелодию на салфетке, ты приходишь без предупреждения и критикуешь мой чай. — Я всегда буду критиковать твой чай. — Знаю. Поэтому и говорю. — Такой дом будет. — Правда? — Да. Но он строится не сразу. Особенно после пожара. Мия посмотрела вниз, туда, где мужчины всё ещё спорили о кроватке. — Может, я снова начну писать музыку. — Ты должна. — Не для сцены. — И не надо. — Для него. Чтобы знал мой голос. Чтобы слышал: я рядом. Даже если молчу. Марисса медленно кивнула. — Мы все будем слушать. — Даже если он будет орать поверх? — Особенно тогда. Это будет ваш первый дуэт. Обе рассмеялись. Смех вышел лёгким. Не защитным. Не нервным. Просто живым. Ночной ветер коснулся светлых волос Мии, и на секунду Марисса увидела в подруге ту девочку из колледжа — дерзкую, блестящую, невозможную. Только теперь в этой дерзости появилась глубина. В блеске — боль. В невозможности — сила. Из гостиной вышел Пабло. — Простите, вмешаюсь на секунду. Франко хочет купить кроватку, которая выглядит дороже моей первой гитары. Мия подняла бровь. — И? — Я борюсь за умеренность. Марисса фыркнула. — Бустаманте против роскоши. Вот это развитие персонажа. Пабло указал на неё пальцем. — Ты сегодня особенно злая. — Я сегодня особенно счастливая. Просто у меня так выражается. Мия протянула руку. Бустаманте подошёл и сел на корточки рядом. Его ладонь легла на живот будущей матери. — Как он? — Слушает, как его семья сходит с ума. — Пусть привыкает. Изнутри последовал толчок. Светловолосый музыкант улыбнулся. — Согласен. Мия посмотрела на него и вдруг поняла: будущее всё ещё пугало. Но теперь в этом страхе было место для смеха. А это уже почти надежда. … Леон появился в дверях почти бесшумно. Младший брат Мии и Мариссы умел входить так, будто заранее извинялся за собственное присутствие, хотя в детстве всё было наоборот: он врывался в комнаты, задавал тысячу вопросов, трогал чужие украшения, прятал тетради и требовал, чтобы старшие сёстры слушали его «важные новости», которые обычно касались сломанной машинки или новой идеи построить замок из диванных подушек. Теперь он был выше, чем Мия помнила. Худее. Слишком серьёзный для своего возраста. В руках мальчик держал старую игрушечную машинку — красную, с облупившейся краской на крыше. Блондинка узнала её сразу. Когда-то она сама купила её Леону после концерта, чтобы загладить вину за то, что забыла прийти на его школьное выступление. Он тогда сказал, что «прощает, но машинка должна быть быстрой». Она смеялась. Потом снова уехала по делам, по репетициям, по своей сложной красивой жизни. А младший брат оставался дома, в тени их взрослых драм. — Можно? — спросил Леон. Взрослые разговоры внизу будто сразу стали тише. Марисса первая поднялась. — Эй, мелкий. — Я уже не мелкий, — автоматически ответил мальчик. — Для меня — да. Он улыбнулся, но не подошёл сразу. Взгляд держался на Мии. Осторожный. Обиженный. Испуганный. Так смотрят дети, которые слишком рано поняли: любимые люди могут исчезать, даже если обещали вернуться. У Мии защемило сердце. — Леон… Он сжал машинку сильнее. — Ты правда теперь останешься? Вопрос был не детский. Слишком прямой. Слишком взрослый. Пабло медленно поднялся и отошёл чуть в сторону, давая им пространство. Марисса тоже не вмешалась, хотя по лицу рыжеволосой было видно: если младший брат сейчас заплачет, она разнесёт весь мир, а потом соберёт его обратно. Мия опустилась на диван, чтобы быть ближе к уровню его глаз. — Я очень хочу остаться. Леон нахмурился. — Это не ответ. Она закрыла глаза на секунду. Умный. Конечно, умный. В этой семье даже дети слишком быстро учились слышать уклонение. — Да, — сказала блондинка. — Я останусь. Но я могу иногда бояться. Могу путаться. Могу быть не такой, как раньше. — Ты и раньше была странная. Марисса фыркнула сквозь слёзы. — Семейная честность. Мия улыбнулась. — Да. И раньше была. Но теперь, если мне станет страшно, я постараюсь говорить. Не исчезать. Леон подошёл ближе. Его взгляд скользнул к её животу. — Это мой племянник? — Да. — Он будет жить здесь? Мия посмотрела на Пабло, потом снова на брата. — Не знаю точно. Мы ещё решаем. Но ты сможешь его видеть. Если захочешь. Мальчик помолчал. — Я хочу. Голос дрогнул, но он упрямо держался. — Только я не умею с младенцами. Пабло тихо сказал: — Я тоже. Леон посмотрел на него с подозрением. — Ты же отец. — Да. Но это не значит, что мне выдали инструкцию. Младший брат Мии задумался. — Тогда можем учиться вместе. Бустаманте серьёзно кивнул. — Договорились. Леон наконец подошёл к сестре почти вплотную и протянул ей машинку. — Я хранил. Мия взяла игрушку осторожно, как реликвию. — Я помню её. — Я злился на тебя, — сказал мальчик. — Знаю. — Нет, не знаешь. Я думал, что если ты вернёшься, я не буду с тобой разговаривать. Вообще. Чтобы ты поняла. — И? Он посмотрел на неё, потом на живот. — А теперь не получается. Слёзы у Мии потекли сразу. Она протянула руку. — Можно тебя обнять? Леон молчал несколько секунд. Потом кивнул. Она обняла его бережно, насколько позволял живот. Мальчик сначала стоял напряжённо, как маленький взрослый, который решил не показывать слабость. Потом вдруг обнял в ответ. Крепко. Почти отчаянно. — Я скучал, — прошептал он в её плечо. — Я тоже, малыш. — Я не малыш. — Прости. Леон. — Так лучше. Марисса вытерла глаза рукавом. — Ничего себе. Наш младший стал главным взрослым в комнате. Леон, не отпуская Мию, буркнул: — Кто-то должен. … Франко, появившийся у двери гостиной, услышал это и опустил взгляд. Соня подошла к мужу, мягко коснулась его руки. Они оба поняли: младший сын тоже прожил этот год. Не так, как взрослые. Не с газетами, поисками и бессонными звонками. Но с пустым местом за столом. С сестрой, которую запрещали хоронить, но и вернуть не могли. С вопросами, на которые никто не давал честных ответов, потому что все берегли его и тем самым оставляли одного. Мия отстранилась и погладила брата по волосам. — Я должна была поговорить с тобой раньше. — Да. Честно. Без попытки смягчить. Она кивнула. — Ты прав. Леон удивился. Видимо, ожидал оправданий. — Правда? — Правда. — Взрослые обычно говорят: «Ты ещё маленький, ты не понимаешь». — А ты понимаешь больше, чем мы хотели видеть. Мальчик посмотрел на Пабло. — А ты тоже останешься? Бустаманте не улыбнулся. Понял, что для Леона этот вопрос не про романтику и не про красивые обещания. Это про дверь, которая однажды закрылась и слишком долго не открывалась. — Я останусь рядом с Мией и сыном. И с вами, если вы позволите. — А если поругаетесь? — Будем ругаться дома. Не исчезать. Леон подумал и вынес вердикт: — Хорошо. Но если она опять уйдёт, я пойду с ней. У Мии перехватило дыхание. — Леон… — Нет. Я серьёзно. В прошлый раз вы все решили за меня. Теперь я сам решаю. Марисса подняла руки. — У нас растёт революционер. Франко тихо сказал с порога: — Похоже, семейное. Леон обернулся к отцу. — Ты тоже не решай за меня. Глава семьи замер. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Не буду. Это короткое «хорошо» оказалось важнее длинной речи. Младший брат снова посмотрел на Мию. — Можно я выберу ему игрушку? — Кому? — Племяннику. Блондинка улыбнулась сквозь слёзы. — Конечно. — Только не эту, — сказал он, забирая красную машинку обратно. — Эта моя. Но я дам ему поиграть, когда он будет аккуратным. Пабло тихо усмехнулся: — Справедливо. Леон сел рядом с Мией, почти вплотную, будто теперь решил не отпускать её далеко. Пиа устроилась с другой стороны. На мгновение будущая мать оказалась между братом и сестрой — между прошлым, которое она оставила, и семьёй, которая всё равно тянулась к ней через боль. Марисса наклонилась к Леону: — Слушай, мелкий, если ты будешь главным взрослым, нам всем конец. — Я не мелкий. — Да-да, взрослый мужчина с машинкой. — Это коллекционная. — Разумеется. Мия рассмеялась. Леон тоже — сначала сдержанно, потом по-настоящему. И этот смех был важен не меньше снимка УЗИ, не меньше разговора с отцом, не меньше признаний Пабло. Потому что младший брат наконец перестал быть тенью в чужой драме. Он снова стал частью семьи. Не эпизодом. Не ребёнком, которого «лучше не травмировать». А Леоном. Мальчиком, который тоже ждал.

***

Дождь начался ещё до рассвета. Мелкий, прозрачный, ровный. Он шуршал по листьям, стекал по стеклу тонкими дорожками и делал город тише, будто Буэнос-Айрес на несколько часов решил говорить шёпотом. Мия проснулась от боли. Сначала — лёгкой. Глубокой. Тянущей. Она открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь понять, сон это или нет. Рядом спал Пабло, одной рукой почти касаясь её плеча. После возвращения они так и не научились спать далеко друг от друга. Иногда не обнимались, иногда почти не разговаривали перед сном, но расстояние между ними всегда оставалось маленьким — ровно настолько, чтобы один мог услышать дыхание другого. Боль отпустила. Мия осторожно выдохнула. — Ложная тревога, — прошептала она сама себе. Через семь минут волна вернулась. Сильнее. Девушка сжала простыню. — Пабло… Он не проснулся. Мия толкнула его плечом. — Пабло. Бустаманте открыл глаза мгновенно, будто последние недели спал только наполовину. — Что? Что случилось? Она попыталась сесть, но новая боль заставила замереть. — Кажется… пора. Несколько секунд он смотрел на неё. Потом вскочил. — Пора. Хорошо. Отлично. Не отлично — нормально. Всё нормально. Где сумка? Мы собрали сумку. Я помню сумку. Или не помню? Документы. Телефон. Твоя кофта. Моя кофта зачем? Неважно. Мия, несмотря на боль, рассмеялась. — Пабло. Он уже открыл шкаф и держал в руках детское одеяло, свои джинсы и почему-то книгу Мариссы по психологии. — Что? — Дыши. — Это ты должна дышать. — Тогда начни первым. Он остановился. Посмотрел на неё. И будто вернулся в себя. Медленно подошёл, опустился на колени у кровати и взял её руки. — Я здесь. — Вот так лучше. — Больно? — Пока терпимо. — Пока? — Не цепляйся к словам. Он кивнул слишком серьёзно. — Не цепляюсь. Через минуту в комнату ворвалась Соня в халате, с идеально собранными волосами — непонятно как ей это удалось в шесть утра. — Схватки? Мия кивнула. — Кажется, да. Соня сразу стала спокойной, собранной, деловой. — Франко уже поднимается. Машина будет через пять минут. Пабло, документы в синей папке на комоде. Сумка у двери. Не трогай ничего лишнего. Бустаманте замер с детским одеялом в руках. — А это? — Положи. Он положил. В дверях появился Франко. В пижаме, с накинутым пальто и лицом человека, который готов купить роддом, если это ускорит процесс. — Я звоню врачу. — Уже позвонила, — сказала Соня. — Тогда водителю. — Уже. — Тогда… — Франко, просто помоги дочери дойти до машины. В коридоре появился Леон. Сонный, в растянутой футболке, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. — Что случилось? Все на секунду замолчали. Мия, держась за руку Пабло, попыталась улыбнуться. — Кажется, твой племянник решил, что пора знакомиться. Леон побледнел. — Сейчас? — Видимо, да. — А он не может подождать после завтрака? Пабло выдохнул нервный смешок. — Я спрошу, но не обещаю. Младший брат посмотрел на него так, будто шутка была преступлением, потом подошёл к Мии и осторожно взял её за свободную руку. — Ты вернёшься? Вопрос прозвучал так тихо, что все остальные будто исчезли. Мия почувствовала, как боль в животе смешалась с другой — старой, семейной. — Да, — сказала она твёрдо. — Я вернусь. С малышом. — Обещаешь? — Обещаю. — Не как взрослые обещают, а по-настоящему? Она сжала его пальцы. — По-настоящему. Леон кивнул, но руку отпустил не сразу. — Тогда я буду ждать. И подготовлю машинку. Не эту красную, другую. — Он будет счастлив. — Он ещё ничего не понимает. — Зато я понимаю. Мальчик вдруг обнял её осторожно, боясь задеть живот. — Возвращайся быстро. — Постараюсь. — Нет. Сделай. Марисса, уже влетевшая в дом после экстренного звонка Сони и появившаяся в дверях в пальто поверх пижамы, тут же сказала: — Вот! Наконец в семье появился человек, который формулирует правильно. — Мари, — выдохнула Мия. — Что? Я приехала рожать морально. Франко схватился за переносицу. — У нас нет времени. — Вот именно, — сказала Соня. — В машину.

***

Через пятнадцать минут они уже ехали в клинику. Дождь бил по стеклу. Улицы были серыми, пустыми, размытыми. Мия сидела на заднем сиденье, положив голову на плечо Пабло. Франко ехал впереди и каждые две минуты спрашивал водителя, нельзя ли быстрее. Соня держала дочь за руку с другой стороны и говорила тихо, ровно, как когда-то ночью в детстве: — Всё идёт как должно. Ты справляешься. Мы рядом. … В приёмной пахло антисептиком, кофе из автомата и дождём, который все приносили на одежде. Свет был белым, резким, почти безжалостным, но Мия почему-то почувствовала облегчение. Здесь никто не спрашивал, почему она исчезала. Никому не было дела до фамилии Колуччи, до интервью Франко, до прошлого, до Сан-Анхеля. Здесь была только женщина, которая рожала. И ребёнок, который выбирал себе дорогу в мир. Акушерка — невысокая женщина с уверенными руками — быстро осмотрела её и кивнула. — Остаёмся. Процесс начался. Пабло стоял рядом, стараясь не выглядеть так, будто сейчас рухнет. — Я могу быть с ней? — Если мама хочет. Мия сразу сказала: — Хочу. Он выдохнул. — Хорошо. — Только не падайте, папа, — предупредила акушерка. — У нас сегодня насыщенное утро. — Я не падаю. Мия сквозь боль посмотрела на него. — Опять это освещение? — Именно. Часы перестали существовать. Время распалось на схватки, дыхание, влажные волосы у лица, голос Пабло у самого уха, руки Сони, которая иногда входила, когда разрешали, и снова выходила в коридор к Франко, Мариссе и остальным. За дверью собиралась целая армия. Рыжеволосая приехала первой — в разных носках, с мокрыми волосами и пакетом детских вещей, который вообще никто не просил. — Где она? — спросила Пиа, ворвавшись в коридор. Франко поднялся. — В родзале. — Пабло с ней? — Да. — Он не упал? — Пока нет. — Уже достижение. Томас и Хоакин появились позже с кофе, который успел остыть ещё до входа в больницу. Мануэль пришёл без предупреждения, тихо, с букетом белых цветов. Остановился в стороне, но не ушёл. Соня заметила его. — Спасибо, что пришёл. Темноволосый парень кивнул. — Я не мог иначе. Леон сидел рядом с Мариссой, держал красную машинку в кулаке и смотрел на закрытую дверь родзала так, будто мог силой взгляда заставить её открыться быстрее. Пиа заметила, как побелели его пальцы, и осторожно накрыла ладонью его руку. — Эй. Дыши. — Я дышу. — Не похоже. — А если ей больно? Рыжеволосая смягчилась. — Ей больно. Но она не одна. — А если что-то случится? Марисса на секунду закрыла глаза. Соврать было бы проще. Но после всего, что пережил младший брат, враньё стало бы предательством. — Мы все боимся, Леон. Но врачи рядом. Пабло рядом. Соня рядом. И твоя сестра не обязана справляться одна. Понял? Он кивнул. Потом протянул ей машинку. — Подержи. А то я сломаю. Пиа взяла игрушку осторожно. — Сохраню. — Это для него. Когда вырастет. — Он оценит. — Если будет аккуратным. — Обязательно проведём инструктаж. … За дверью Мия уже почти не слышала мир снаружи. Боль накатывала волнами, каждая сильнее предыдущей. Она сжимала руку Пабло так, что потом у него наверняка останутся следы, но блондин даже не морщился. — Дышим, — повторял он. — Вдох. Выдох. Ты справляешься. — Не говори… что я сильная, — прошептала она сквозь зубы. — Хорошо. — И не говори… что осталось немного. — Хорошо. — И не смотри так испуганно. — С этим сложнее. Она вдруг засмеялась — коротко, почти беззвучно, через слёзы. — Я ненавижу тебя. — Знаю. Люблю тебя тоже. Акушерка улыбнулась. — Отлично, злость помогает. Ещё немного. — Она сказала «немного», — простонала Мия. Пабло наклонился к её лбу. — Я её не поддерживаю. Просто молча верю. Мир сузился. Боль. Дыхание. Свет. Голоса. И вдруг — крик. Пронзительный. Чистый. Новый. Такой маленький звук — и такой огромный, что всё внутри Мии оборвалось и сразу родилось заново. — Поздравляю, — сказала врач. — У вас мальчик. Мия заплакала раньше, чем увидела его. А потом ей положили на грудь крошечное тёплое тело. Живое. Скользкое. Маленькое. С красным сморщенным личиком, с влажными тёмными волосиками и таким сильным голосом, будто он уже был недоволен задержкой с приветствием. — Привет, — прошептала молодая мать, дрожа всем телом. — Привет, мой хороший. Привет… Бустаманте опустился рядом на колени. На лице музыканта были слёзы. Он даже не пытался их скрыть. — Он здесь, — сказал Пабло. — Мия… он здесь. Она повернула к нему мокрое лицо. — Наш сын. Пабло осторожно коснулся маленькой ручки. Младенец сжал его палец — случайно, рефлекторно, но для отца это было как клятва. — Мы ждали тебя, — прошептал блондин. — Очень. Даже когда не знали, как ждать правильно. Мия прижала ребёнка ближе. В этот момент прошлое не исчезло. Нет. Оно просто перестало быть главным. … За стеклом палаты все выглядели так, будто прожили маленькую жизнь за одно утро. Марисса плакала открыто, даже не притворяясь сильной. Рыжеволосая держала у груди крошечные пинетки и шептала: — Она сделала это. Наша сумасшедшая Колуччи сделала это. Эскурра тёр глаза. — У меня аллергия. Хоакин посмотрел на него. — На что? — На эмоции. Франко стоял чуть в стороне. Сеньор Колуччи держался прямо, но руки у него дрожали. Соня заметила и накрыла его пальцы своими. Леон стоял ближе всех к стеклу и не моргал. Будто боялся пропустить первое движение племянника. — Можно войти, — сказала медсестра. Первыми пустили родителей. Соня подошла к кровати и сразу заплакала. Не громко. Просто слёзы потекли по лицу, когда она увидела дочь с ребёнком на груди. — Мия… — Мам, познакомься, — устало улыбнулась молодая мать. — Это он. Соня прикоснулась к маленькой спине кончиками пальцев. — Здравствуй, чудо. Франко подошёл медленнее. Весь его контроль, вся выученная выдержка, все привычные маски остались где-то за дверью. Перед кроватью стоял не бизнесмен, не человек из интервью, не глава семьи. Дедушка. Потрясённый. Испуганный. Счастливый. — Он такой маленький, — сказал Франко. Мия улыбнулась. — Обычно новорождённые не сразу начинают с размера Томаса. Из-за двери донеслось: — Я всё слышал! Даже врач рассмеялась. Франко осторожно поцеловал дочь в висок. — Я горжусь тобой. Мия закрыла глаза. Эти слова она ждала всю жизнь в разных формах. За оценки, выступления, победы, внешний вид, идеальные фотографии. Но именно сейчас, растрёпанная, измученная, с ребёнком на груди и слезами на лице, она впервые поверила. — Спасибо, пап. Потом вошла Марисса. Пиа остановилась в дверях и прижала руку ко рту. — Нет. Я сейчас умру. — Не надо, — слабо сказала Мия. — Мне нужна тётя. Марисса подошла, села на край стула и посмотрела на младенца. — Какой он… настоящий. — Очень глубокое наблюдение для будущего терапевта. — Не издевайся над человеком в состоянии эмоционального шока. Рыжеволосая осторожно погладила крошечную ножку через одеяло. — Привет. Это я. Я буду учить тебя плохому, но в терапевтически здоровых рамках. Пабло нахмурился. — Что значит «плохому»? — Отстаивать границы, спорить с авторитетами и не доверять мужчинам с гитарой слишком быстро. — Поздно, — прошептала Мия. — Один уже стал его отцом. Бустаманте улыбнулся. Леон вошёл следом, но остановился у самой двери. Красная машинка была у него в руке. Теперь мальчик выглядел младше, чем утром: растерянный, притихший, с огромными глазами. — Можно мне? — спросил он. Мия кивнула. — Конечно. Иди сюда. Младший брат подошёл осторожно, словно боялся, что пол под ним заскрипит слишком громко. Наклонился над малышом. — Он совсем маленький. — Да. — Но громкий? Пабло усмехнулся. — Очень. Леон серьёзно посмотрел на младенца. — Это хорошо. Нас так точно услышат. Мия почувствовала, как слёзы снова подступают. Мальчик положил красную машинку на тумбу рядом с кроватью. — Это не навсегда, — предупредил он. — Только пока он не выберет свою. — Щедро, — прошептала Марисса. — Тихо, — сказал Леон. — Я знакомлюсь. Пиа подняла руки, сдаваясь. — Прошу прощения. Мальчик посмотрел на сестру. — Он правда мой племянник? — Правда. — Значит, я теперь дядя? — Да. Леон задумался, потом выпрямился. — Тогда я буду хорошим дядей. Лучше, чем вы все взрослые в первый раз. Франко кашлянул. — Справедливо. Соня тихо рассмеялась сквозь слёзы. — Очень справедливо. Мия протянула руку и коснулась пальцев брата. — Ты уже хороший. Леон осторожно наклонился к малышу. — Привет. Я Леон. Я твой дядя. У меня есть машинка. Мия иногда исчезает, но обещала больше так не делать. Если сделает — я пойду с ней, так что лучше пусть остаётся. — Леон, — шепнула Мия, смеясь и плача одновременно. — Что? Он должен знать правила семьи. Пабло вытер лицо ладонью. — Абсолютно должен. Следом заглянули Томас и Хоакин. Их пустили на минуту, но за эту минуту они успели устроить маленькое представление. — Он похож на меня, — заявил Хоакин. Эскурра возмутился: — С чего? — Красивый. — Ему час от роду. — И уже видно потенциал. Мия закатила глаза. — Вы оба невозможны. — Зато полезны на праздниках, — сказал Томми. — Мы будем развлекать ребёнка. Пабло посмотрел на сына. — Слышишь? У тебя уже есть причины начать говорить «нет». Последним у двери появился Мануэль. Он не вошёл сразу. Стоял, держа букет, будто не знал, имеет ли право быть частью этого момента. Мия заметила его. — Мануэль. Темноволосый Агиррэ шагнул внутрь. — Я слышал. Не мог не прийти. — Спасибо. Он подошёл не слишком близко, посмотрел на ребёнка. Взгляд стал мягче. — Поздравляю, Колуччи. Он… хороший. Марисса шепнула Томасу: — Великая речь века. Тот шепнул в ответ: — Для Мануэля это поэма. Мия услышала и улыбнулась. Темноволосый тоже, кажется, услышал, но сделал вид, что нет. — Я рад, что ты дома, — сказал он после паузы. — Правда. Глаза молодой матери наполнились слезами. — Я тоже. Он кивнул Пабло. — Поздравляю. Бустаманте ответил серьёзно: — Спасибо, что пришёл. Мануэль задержался ещё на мгновение, потом поставил цветы на тумбу. — Я зайду позже. Когда здесь будет меньше… — он посмотрел на Томаса, Хоакина и Леона, — хаоса. — Это обидно, — сказал Хоакин. — Но справедливо, — добавила Марисса. — Я хаосом не являюсь, — заявил Леон. — Я дядя. — Вот именно, — сказал Томми. — Самая опасная форма хаоса. Агиррэ ушёл тихо. И на этот раз его уход не был побегом. Скорее обещанием вернуться. … Поздно вечером палата наконец погрузилась в тишину. Гости ушли. Соня обещала приехать утром. Франко десять минут спорил с медсестрой, можно ли поставить в палате дополнительное кресло «нормального качества», и был мягко, но уверенно побеждён. Марисса оставила пакет вещей, два письма «на потом» и записку: «Если Пабло начнёт паниковать — звони мне. Если начнёшь паниковать ты — тоже звони мне. Если запаникует ребёнок — это нормально, он новенький». Леон оставил машинку на тумбе и велел никому не трогать, кроме малыша, «но только когда он будет готов к ответственности». Мия лежала полубоком, усталая до прозрачности. Малыш спал у неё на груди, завернутый в мягкое одеяло. Крошечное лицо было спокойным, губы иногда смешно морщились, будто он видел во сне что-то важное и пока не решил, одобряет или нет. Пабло сидел рядом. Не отходил почти весь день. В какой-то момент Мия открыла глаза и увидела, как он смотрит на ребёнка. — Ты ещё не устал? — Очень. — Тогда почему не спишь? — Боюсь пропустить что-нибудь. Вдруг он сделает… ну… что-нибудь. — Ему несколько часов. — Именно. Всё впервые. Она улыбнулась. — Ты будешь невыносимым отцом. — Согласен. Тишина стала тёплой. Бустаманте осторожно коснулся маленькой ручки сына. — Как мы его назовём? Мия долго смотрела на ребёнка. — Я думала об этом в Сан-Анхеле. Иногда придумывала имена, потом зачёркивала. Некоторые звучали красиво, но не подходили. Некоторые были слишком грустными. Потом я решила… может, ты выберешь. Он поднял глаза. — Я? — Да. — Мия, ты уверена? — Я носила его под сердцем. Ты нашёл нас, когда я почти снова убежала. Кажется, имя мы можем выбрать вместе. Но первое слово пусть будет твоё. Пабло задумался. За окном снова начался дождь. Тихий, мягкий, почти весенний. В свете лампы его капли казались серебряными нитями. Светловолосый отец смотрел на сына, потом на Мию. — Матео, — сказал он наконец. Она повторила беззвучно: — Матео. — Потому что звучит тепло, — тихо объяснил Бустаманте. — И потому что мне кажется, он должен прийти в этот мир не как чья-то боль, а как наш шанс всё сделать иначе. Мия закрыла глаза. Слёзы снова потекли, но теперь они не были тяжёлыми. — Матео Колуччи-Бустаманте, — прошептала она. Пабло улыбнулся. — У него уже имя длиннее, чем он сам. Мия тихо рассмеялась, чтобы не разбудить малыша. — Привыкай. Он Колуччи. — И Бустаманте. — Значит, упрямства вдвое больше. — Мы обречены. — Мы счастливы, — сказала она. Пабло посмотрел на неё. Серьёзно. Так, будто запоминал этот момент не глазами, а всем существом. — Да, — ответил светловолосый отец. — Счастливы. Он наклонился и поцеловал Мию в лоб. Потом — осторожно, почти невесомо — коснулся губами макушки сына. — Добро пожаловать домой, Матео. Мия закрыла глаза. Ребёнок тихо вздохнул у неё на груди. За окном шёл дождь. В коридоре глухо звучали шаги медсестры. Где-то далеко город продолжал жить, шуметь, спешить, ошибаться, влюбляться, терять и находить. А в маленькой палате началась другая жизнь. Не идеальная. Не без страха. Но настоящая. И впервые за долгое время Мия точно знала: она больше не исчезнет.