XII «Я не коммунист!»

      Представить себе полную картину происходящего читатель сможет только тогда, когда узнает о том, как арестовывали Элизио Торреса и других членов подполья.       Фашист наставил на главу подполья автомат. Второй в этот момент сдирал со стены плакат с изображением кубинского команданте.       Элизио не желал подчиняться офицеру, и тогда пиночетовец обрушил на его голову удар рукояткой пистолета, а путчисты повалили на пол.       – Сколько эскудо тебе дали?! – спросил Элизио, обращаясь к недавнему соратнику по борьбе Марко Баррио. Кровь со лба раненого стекала на пол.       Марко Баррио – он был внедрён в марксистский кружок как шпион из центрального разведывательного управления Америки – даже не обернулся.       – Я не коммунист! – внезапно закричал Педро Колон. – Я не коммунист! Я не левак! Я никого здесь не знаю! Я беспартийный! Я здесь всего несколько минут, и я понятия не имел ни о чьих взглядах!       – Это тебе о чём-то говорит?! – заорал офицер, показывая на разорванные плакаты с изображением Альенде и Че.       – Что вы, я их даже не заметил! Я не коммунист! Отпустите меня! Офицер ударил Колона по лицу и приказал всем положить руки на затылок. Через мгновение они оказались в грузовике, полном заключённых.       Теперь же, когда читателю известны полные сведения об аресте подполья, можно вернуться к тому моменту, на котором мы остановились.       Офицер, давший узникам бумаги, почувствовал, что его лоб вспотел, достал из карманов мокрый платок и протер им лицо.       Звали его Лансароте Ланза. Он скептически относился к левым идеям, придерживался умеренных взглядов в политике, однако противостоять хунте не стал. Его жутко бесило, что его отправили к заключённым, ведь в лагере царила нервная атмосфера, очень негативно влиявшая на его здоровье.       – Вот же чёрт! – пробурчал Ланза себе под нос. Он знал, что его сослуживцы – нелюди и мысленно называл их дикарями, среди которых ему не повезло каким-то образом оказаться.       – Голова трещит по швам! – продолжал он бормотать. – Когда же эта боль в висках прекратится?!       Лансароте Ланза спустился со ступеней трибун и направился в сторону раздевалки.       – Ну что, кого куда распределим? – спросил он.       – Я набросал имена на бумаге. Держи, Обличитель, – ответил один из военных.       Да, среди военных преступников у Ланзы было прозвище Обличитель. Сам он считал, что ему совсем не подходит такая характеристика.       – Как вы все уже достали меня, – подумал он, взял список и пробежался по нему глазами.       Военный вышел из раздевалки. В углу сидел Элизио Торрес, измученный и окровавленный. Он поднял голову и посмотрел на Ланзу.       – Что, марксист? – спросил Лансароте, зевая. – Что так смотришь?.. Вот скажи, в чем суть твоей политики? Расскажи мне.       – В равенстве, братстве, свободе и любви, – хрипло ответил Торрес.       – Любви, – задумчиво повторил Лансароте Ланза. – В любви… Затем офицер вышел и направился к сослуживцу и попросил:       – Дай мне еще раз посмотреть!       Тот подал ему документы.       – Смотри, солдат Баррабас – мародёр. К тому же лез к жене одного из солдат. На него поступила жалоба, что он марксист. Уж не знаю, насколько это правда, но я советую тебе убрать Элизио Торреса из этой колонны и вписать туда этого Баррабаса. Этот Торрес вроде простой гражданин. Может быть, по глупости сделал что-то.       – Нет! Ты спятил?! – ответил ему сослуживец. – Неужели ты не в курсе, что он готовил покушение на генерала?!       – Ладно, ладно! Чёрт с ним! Только успокойся! Хорошо! – ответил Лансароте Ланза, протирая потные ладони платком. Когда офицер ушел, он вновь вошел в раздевалку и сказал, обращаясь к Элизио:       – Слушай, я здесь ни при чем. Это все они. Ты понял? Торрес ничего не ответил ему.       Вскоре солдаты Бениньо и Инферно оказались с Торресом в одном карцере. Они также были жутко избиты.       – Давайте, товарищи! Да здравствует Альенде! – воскликнул Сантьяго Либертад, забравшись на самое верхнее место трибун и встав у самого края. Подняв вверх кулаки, он запел:       Венсеремос, клич свободы,       Над страною призывно летит.       Венсеремос, венсеремос —       Это значит, что мы победим!       Встаньте рядом – рабочий, крестьянин,       Встань за правду, чилийский народ.       Эту песню отчаянно подхватила толпа заключённых. Они пели громко, во весь голос. Это было их последнее оружие, способное заглушить выстрелы миллиона пулемётов:       Но сегодня мы снова в неволе,       Потемнел небосвод над страной.       На борьбу за свободную долю –       Поднимайся, народ трудовой!       Путь нелёгкий лежит перед нами,       Но мы верим – победа придёт!       Не страшна палачей сила злая,       Мы не дрогнем в борьбе роковой.       Пусть гремит, к алым стягам взывая,       Этой песни напев боевой!       Принц стал орать как потерпевший:       – Расправьтесь, твари, со всеми, кто поёт! Заткните их грязные рты! Живо!       Сантьяго Либертад находился на самом верху. Он был облачён в красную рубашку, и его было хорошо видно.       Солдаты тут же побежали по ступеням на трибуны.       – Заткни свою глотку, подонок чёртов! – прокричал один из солдат и ударом приклада сбил его с края.       Сантьяго полетел на землю. Внизу расхаживали солдаты. Им было приказано добивать самоубийц, спрыгивавших вниз.       – Не стреляйте в него! – заорал Бьянки, схватившись за перила, и сразу засмеялся. – Забейте его прикладами к дьяволу!       Упав на асфальт, Сантьяго сломал позвоночник. Он стонал, лёжа в крови, и не мог подняться. Едва он успел понять, что произошло, как свора солдафонов набросилась на него, подобно диким псам, и начала бить прикладами. Он кричал от боли, но фашистам не было до этого дела. Это были те, кто пришёл, чтоб убить и сжечь, оставив после себя кровавую реку Мапочо, в которую день и ночь напролёт сбрасывали трупы невинных людей.       За всё это время Пабло Пагано впервые выбрался из своего кабинета. Ему нужно было увидеть Лансароте Ланзу. В городе шел лёгкий дождь. Небо, окутанное серой дымкой, блестело тусклой радугой.       – Мой майор! – сказал младший по званию. – Мой майор! Вам к кому?       – Мне нужен Ланза, – ответил Пабло.       – Подождите, мой майор! Здесь он не Ланза, а Обличитель. А сеньор Бьянки здесь не Эдвин Димтер, а Принц.       Пабло вошёл на зелёный стадион. Капли орошали искусственный газон. Молнией сверкнули прожектора. На трибунах сидели заполнявшие бумаги мужчины.       – Марио Альварес! Шахтёр! Симпатизирую «Народному единству»! – послышался голос.       – Августо Кастро! Крестьянин! Беспартийный! – прозвучал за ним второй.       – Серхио Ромеро! Инженер! Социалист! – звучал за вторым третий.       – Принц! Где Ланз… Кхм! Где Обличитель? – спросил Пабло.       – Он в подвале налево! – ответил Бьянки.       – Мне нужно его видеть, – сказал Пабло Пагано и направился к серым ступеням, ведущим вниз.       Ланза стоял в углу. Рядом с ним стоял еще один офицер с забрызганными кровью руками.       На железном столе лежали вскрытые изуродованные тела запытанных людей с отсечёнными конечностями. Ланза старался не смотреть на них.       Пабло вошел в комнату и, отдав честь офицерам, начал говорить:       – Обличи… Обличитель!       Вдруг он, выпучив глаза, почувствовал, как к его горлу подступает тошнота, и вышел из подвала, зажав рот рукой.       Оказавшись у входа в подвал, Пабло опустил голову вниз и держал её так ещё долго. Его вырвало.       – Почему они не расстреляли их? – подумал Пабло. – Их должны были расстрелять! Я был уверен в этом! Что здесь творилось?! Что здесь стряслось?! Да, марксисты, конечно, бандиты, изуверы, но что же сделали женщины, а тем более малолетние дети?!       Ланза вышел из подвала и чихнул.       – Куда же ты ушёл? – спросил он.       – Скажи, за что конкретно те люди оказались в камере пыток? Мне просто интересно, – дрожащим голосом сказал Пабло.       – За то, что они марксистский мусор! – рявкнул офицер, выходивший вслед за Ланзой. – Например, вот была баба! Её арестовали за то, что в её книге антагониста зовут Аугусто! Доигралась! Загремела уродка в лагерь, превратившись в кровавое месиво! Я думаю, что ей понравилось со мной играть! Она как женщина очень даже ничего! Из неё бы вышла хорошая публичная девка! Но теперь это просто корм для червей или огня! Ха-ха!       – Ты как всегда в своем репертуаре, Орёл, – ответил Ланза. – Как же болит голова! Провались она сквозь землю!       Пабло Пагано негодовал. Он думал: «Коммунистами был расстрелян сослуживец отца. Они грабили дома аристократов в России. Они устроили террор. Но что делаем сейчас мы? Граждане могут представлять разные партии, но так с ними расправляться не имеет право никто!»       До сих пор Пабло никогда не имел дела с гражданскими. Максимум, что он мог сделать, – это вынести расстрельный приговор солдату, будучи уверен, что этот солдат террорист и радеет за кровавые идеи, что уничтожат страну. Да, пусть и самые радикальные из них грабили магазины и банки, но чем же лучше «Патрья и Либертад»? Всё, что увидел Пабло в тот день, показалось ему настолько мерзким, что он не переставал думать об этом целый день.       – Мы пришли навести порядок. Что же мы сделали?! – думал он. – В нашем государстве половина людей – марксисты?! Двенадцатилетний подросток может навредить истинным столпам демократии? Со временем он стал задумываться об этом все больше.       Элизио Торрес всё ещё находился в карцере. Он сидел, опустив голову и тяжело дыша.       – Я здесь вместе с этим дерьмом! – слышались крики солдата Инферно. – С марксисткой чумой! С марксистским отродьем! Твари! Вы обязательно ответите, когда узнаете, что я не виноват! Будьте вы прокляты! Чтоб вас зарезали! Чтоб вас разорвали! Весь израненный, он безнадежно держался руками за решётки.       – Выпустите меня! Дайте мне автомат! Я расстреляю все патроны в марксистских сук!       Инферно сплюнул кровью в сторону Элизио.       – Всё из-за вас! Если бы вас, отбросов, не было, я бы тут не сидел! – вырывался из его горла яростный крик.       Элизио огляделся по сторонам. Напротив него сидел солдат Бениньо и стонал. Тихим охрипшим ослабшим голосом Элизио запел:       Мы с песней встали,       Веря в наш успех!       Прогресса ради       Флаг един для всех!       Ему было тяжело произносить каждое слово, но он продолжал:       И ты придёшь,       Вольёшься в славный марш!       И вмиг поймешь       Цветенье нашей песни       И знамён!       Как свет       Рассвета перемен       Зальет эфир       В грядущих жизней мир!       Бениньо слышал эту песню много раз. То играла она в чьей-то машине, то её напевали соседские дети, то её мелодия звучала на параде. Из-за того, что она звучала так часто в его жизни, он невольно запомнил ее, хотя никогда в жизни и не пел по идеологическим причинам. Глаза его были наполнены слезами, а на щеках запеклась кровь. Он растерянно оглядывался по сторонам, а потом решил присоединиться к Торресу. Вместе они пели:       Борьба идёт!       Воспрянет наш народ!       Для жизни мы       Построили оплот!       Наш строй встает       За счастье воевать!       Бениньно подвинулся к Торресу ближе. Глядя на Элизио, он вместе с ним продолжал петь:       Наш крик войны       Как сотни храбрых криков       Позовёт       Сонм нот       Свободу защищать!       До той поры       Отчизне воевать!       Народ наш воспрянет!       Оковы сломает!       Отряды гиганты!       Вперёд, команданте!       Народ наш единый!       В борьбе непобедимый!       Народ наш единый!       В борьбе непобедимый!       Бениньо посмотрел на Элизио. Торрес протянул ему окровавленную руку.       – Камрад! – сказал Бениньо и взял Элизио за руку. В глазах стояли слёзы горечи, сожаления и разочарования.