Запах озона

Сегодняшняя ночь была особенно тихой и навевала тоску. Вайолет брела домой по мощёной плиткой дорожке. Сейчас, когда у девушки были все условия для комфортного проживания, ей даже не верилось в то что в жизни появилось место, которое можно назвать домом. Дом... Это слово лениво перекатывалось в голове, вызывая ассоциативный ряд. Тепло, свет, уют, место, где говорят что ты — член семьи. Но Вайолет не понимала что значит "семья". Пусть Тиффани и старалась ей это объяснить, в мыслях Вайолет не укладывалось то, что человека могут любить просто за то что он родился или, в её случае, был усыновлён. В голове сформировалась и глубоко пустила свои корни установка — “не заслужила”. Не заслужила иметь место, куда можно возвращаться. Не заслужила быть окружённой вечно суетящимися людьми, проявляющими беспокойство по поводу её душевного равновесия. Не заслужила жить. Многое изменилось с тех пор как Эвергарден осознала, что горит. Различные чувства имелись в избытке, они все свалились на голову разом, будто долгое время спали в самом дальнем пыльном углу сознания и вдруг их что-то разбудило. Только Вайолет не понимала большей части из них и не умела отличать друг от друга. Одно девушка знала точно: ей было больно. Эмоции прожигали душу — Тиффани сказала что оная абстрактная субстанция где-то между лёгкими у девушки имеется, на что Вайолет отреагировала скептически. По крайней мере, теперь она знала, что так противно ноет и изводит каждый день. “Я тебя люблю”, — единственная фраза, которую хотелось понять и прочувствовать всеми фибрами этой самой души. Гниль. Липкая и вязкая, она разъедала сознание. Вайолет бы разодрала грудную клетку и выдернула из лёгких чёрный сгусток, но ещё чудом держалась. Каждую ночь эта темнота вырывалась наружу самыми страшными кошмарами. Война всегда преследовала Вайолет по пятам. Стоило закрыть глаза, как перед ними тут же возникал образ майора Гилберта во время последней их встречи. Он был в крови и шептал что любит её, а затем неизменно гремел взрыв и всё вокруг рушилось. Каждую ночь она поочерёдно чувствовала свои душевные ожоги, отдающиеся невыносимой физической болью. А после горения оставалась гниющая мёртвая плоть. Вайолет всегда улыбалась каждому, будто незнакомец перед ней — лучший человек в жизни. Её научили быть милой девушкой, угождать людям и помогать им переносить свои чувства в красивой форме на бумагу. Вайолет находила ироничным то, что, по словам Каттлеи, она лучше всех автозаписывающих кукол выражала чужую любовь на бумаге, не понимая этого слова. Вайолет улыбалась, но даже не знала, зачем это делает. “Так нужно для соблюдения этикета и сохранения приятной атмосферы в разговоре”, — из раза в раз повторяла Тиффани, и Вайолет слепо следовала её советам. Приёмная семья, конечно, знала лучше чем Вайолет, ведь девушка даже не была способна отличить боль от грусти. Эвергарден обещала быть послушной и считала, что хорошо справляется с этой ролью куклы в руках других. Война давно закончилась, но её страшные последствия никуда не исчезли. Особенно для молодой, хрупкой на первый взгляд, девушки, которая когда-то существовала от битвы до битвы. Она просыпалась каждый день только ради выполнения приказов майора и не считала себя способной на что-либо другое. Вайолет шла на смерть, готовая подставить себя под пули, без тени страха, словно бездушная машина. Она считала себя полноценным оружием, для неё ничего не стоило — убить человека. Сейчас же всё было не так просто. Подумать только — убийца начала задумываться о человеческих душах и вопросах морали. Никто не объяснял ей, как нужно жить и не учил чувствовать. Никто, кроме майора Гилберта, чей образ пустил корни в сознании Вайолет. Он стал первым дорогим для неё человеком. Военный терпел все трудности, связанные с обучением девушки, совершенно не приспособленной для взаимодействия с обществом, и ждал, ни за что не отпуская, став для неё центром вселенной. Он всеми силами пытался доказать Вайолет, что она живая, что она не оружие, но девушка верила неохотно и воспринимала слова Гилберта как личный промах. Бугенвиллея обещал не бросать... и погиб. Тело так и не нашли. От него осталась лишь изумрудно-зелёная, под цвет глаз дарителя, брошь и всего три слова, которые не давали спать по ночам и заставляли усердно работать в поисках понимания значения. Где-то в глубине подсознания юная Эвергарден знала, что тоже любит, не осознавая смысла этого слова, но чувствуя ноющую боль последними живыми клеточками души. Любит и ждёт того, кто уже не вернётся. Того, чья жизнь стала платой за мир, как и жизни сотен тысяч других невезучих. Вайолет не понимала, почему не умерла она. Разве ей повезло? Тёмно-зелёная скамейка, на которой сидела девушка, стала влажной от холодного моросящего дождя. Дымку из мелких капель можно было разглядеть, подняв голову на всё ещё светивший в столь позднее время уличный фонарь. Скамейка тихо скрипнула. Кто-то присел рядом, шурша одеждой. Вайолет очнулась от бесконечных размышлений о жизни, повернувшись корпусом к источнику звука. Тонкие выбившиеся из причёски пряди волос завились от влажности на улице и прилипли к лицу, доставляя лёгкий дискомфорт. В ту же секунду зрачки Вайолет расширились, будто перед ней сидело привидение, такое красочное и слишком реальное, что наводило страх. — Не ожидала? До боли знакомый голос. Банальный вопрос, на который нужно было дать не менее простой ответ. Но Эвергарден только и могла беззвучно открывать рот, словно вмиг лишилась дара речи. Кое-как собравшись с мыслями и сжав протезы, заменяющие руки, в кулаки, она отрицательно покачала головой. — Я здесь ненадолго. Нет желания задерживаться, ты прекрасно справляешься без меня. Хотел узнать, как дела. Уже вижу, что не очень. Изумрудно-зелёные глаза, точь-в-точь как брошь на воротнике Вайотлет, светились теплом, радостью и чем-то ещё, вызывая мурашки. Сердце гулко стучало, и если бы у Вайолет были руки, то кончики пальцев непременно бы дрожали сейчас. Адамантиновое серебро же в любой ситуации оставалось холодным. Отчего-то сейчас Вайолет чувствовала как костёр, когда-то оставивший ожоги в лёгких, снова начал тлеть. Эвергарден не верила своим глазам, но молилась всем существующим силам, чтобы этот миг в итоге не оказался очередным болезненным сном. Гилберт поднялся со скамьи и встал напротив девушки, обхватив её лицо своими руками. Сейчас он казался особенно высоким для Вайолет. Она смотрела ему в глаза, стараясь запомнить каждую деталь внешности, выжечь клеймом на подкорке сознания. Только бы никогда не забывать. Было ощущение, что время замедлилось и мир крутился относительно этих двоих. Бугенвиллея наклонился и поцеловал Эвергарден в лоб, этот жест оказался наполненным любовью и нежностью с избытком. Почему-то девушке стало тепло в этот холодный вечер. Кожа покрылась мурашками. Вайолет вздрогнула, ощущая резкую нехватку исчезнувшего прикосновения. — Я горжусь тобой, Вайолет. Ты очень повзрослела с момента нашей последней встречи, стала невообразимо прекрасной. Я люблю тебя, как никого не любил. Но ты должна меня отпустить — в этом и проявится твоя ответная любовь. Будь счастлива. Гилберт пригладил окончательно промокшие волосы Вайолет одной рукой, снова улыбнулся и отстранился, развернувшись к ней спиной, собираясь уйти. — Майор... — девушка попыталась схватить Бугенвиллея за рукав военного мундира, но никого перед ней не оказалось. — Что такое счастье? Вопрос прозвучал в пустоту. Ответом стал лишь шум усилившегося дождя. Голубые глаза Вайолет защипали и наполнились слезами, одна за другой стекающими по щекам, подбородку и шее, смываемые каплями ненавистного дождя. Сейчас девушка чувствовала себя особенно разбитой, разорванной на тысячи мелких кусочков и развеянной по холодному ветру, который пробирал её до костей. Наконец-то пришло осознание, что Гилберта здесь никогда не было и не будет. Он всё так же мёртв, лежит в могиле, заросшей мелкой молодой травой. От душевной боли стало тяжело дышать. Блондинка зажмурилась и закрыла лицо руками, чтобы больше ничего не видеть. Остались неизменными только Вайолет, холодный дождь, зелёная лавка, фонарный столб и запах озона. Вайолет всхлипнула, пытаясь подавить этот злосчастный звук, но из её горла вырвалось нечто похожее на вой. Стало противно. Хотелось зажать себе рот рукой, чтобы наконец замолчать, потому что Вайолет верила, что не заслужила право на слёзы по тому, кого не сумела спасти. Послышался шум колёс подъезжающей машины. Дорожку перед Вайолет осветили фары уже знакомого автомобиля Ходжинса. Она совершенно не хотела обращать внимание на происходящее вокруг: всё казалось ненастоящим, как мираж, несколько мгновений назад говорящий с Вайолет. На фоне шума дождя раздался быстрый стук каблуков по брусчатке. Подбежала взволнованная пожилая Тиффани, а за ней — Клаудия с большим чёрным зонтом. Они кружились вокруг и что-то эмоционально бормотали. Дождь внезапно прекратился. Девушка наконец подняла на стоящую перед ней мисс Эвергарден красные от слёз глаза. Женщина тут же набросилась на неё с объятиями, игнорируя неприятное чувство от насквозь промокшей одежды Вайолет. — Девочка моя, — Тиффани чуть не расплакалась вместе с Эвергарден, — мы так волновались! Весь город объехали. Клаудия держал над ними открытый зонтик, печально глядя на Вайолет, которая успела стать для него как родная дочь. Когда Тиффани отстранилась, юная леди поднялась со скамьи. — Ты снова видела Гилберта, — заключил бывший армейский офицер. — Да. — Поехали домой, уже поздно, — Ходжинс вздохнул и отвернулся, пряча свои переживания в ткани воротника.