Hellevator

Гробовщики обитают в мире живых, собирают людей в последний путь, черти — существа, пляшущие в Аду, наказывающие грешников. Их соединяет лишь дорога в один конец. Это — место обитания Адика, его родной дом. Темноволосый парень изо дня в день нацеплял красную клетчатую рубашку, открывал лифт и встречал грязные души. Он не провожает их в последний путь, он — их провожатый в нём. Люди были здесь нередкими гостями. Каждый человек хоть раз в своей жизни, но провинится, а затем побывает здесь. Одинаковое отношение было и к психопатам-маньякам, и к лжецам, ведь все они направляются в одно место, а какое их ждёт наказание, Адика уже мало волнует. Он просто делает свою работу. Рутина, рутина и ещё раз рутина. Всё его существование — потому что на жизнь это слабо тянуло — сводилось к чередованию спусков и подъёмов до определённого времени. Как профессионал своего дела он ни разу не задавался вопросами о своих мимолётных подопечных. Кто-то плакал, молил о пощаде, кто-то с напускным пафосом заявлял, что это ошибка. Все реагировали по-своему, но всегда можно было уловить хоть тень эмоций. Но этот парень не выражал ничего, он молчал, смотрел сверху вниз, хоть сам был ниже. Шёл к лифту спокойно и расслабленно, словно был дома. Впервые Адику стал интересен человек. — Имя, — не забывая о присущей ему строгости потребовал хозяин. — Руслан, — без эмоций ответил тот. По крайней мере, такое впечатление создавалось. Парень прошёл в лифт без приглашения, словно он владел этим местом. — Даже не будешь сопротивляться? — Если я здесь, значит заслужил. Я даже не знаю, сколько очков кармы проебал, поэтому поехали уже, — раздражённо поторопил он Адика. — Думаю, я собрал комбо из семи смертных грехов. — Зачем? — Что значит зачем? Так получилось. Я хотел заниматься хуйнёй, я это и делал. Ни о чём не жалею, даже если и расплачиваться за редкие запои придётся оставшуюся вечность. — Это глупо. — Зато весело, в этом и есть ценность жизни, — Руслан словно хотел что-то добавить, но промолчал, и оставшийся путь они ехали в тишине. После этого случая настолько дерзких людей, состоящих из одного большого «похуй», не было. Адик стал чаще вглядываться в души и не мог понять одного — мотивации этих существ. Они знают, чего делать нельзя, за что придётся нести наказание, но продолжают пересекать черту дозволенного. Любимым занятием стало копание в чужих грехах. Он стал разговаривать и много думать, лезть в каждую чёрствую душонку. Собрать всё в голове не удавалось, на помощь пришли бумага и чернила. Объяснение не находилось, люди рассказывали всё больше и больше, но они рассказывали о таких глупых поступках. Саморазрушительных, абсолютно тупых. Все эти люди были тупыми, на самом деле. А так как посмотреть на реальность было нельзя, он начал воссоздавать её в своих историях. Грязные, неправильные и чертовски живые люди — так он представлял себе мир. Рукописи копились, Адик злился на глупость людей, на глупость своих персонажей. Злился буквально на всё, даже на скрипучую лебёдку впервые за... неизвестно сколько. Время-то у него не идёт. Людей становилось меньше, бумаги — больше. Она хранилась в том же лифте, на котором умершие едут в Ад, а поэтому пользоваться им стало уже не так удобно. Верить в загробную жизнь почти перестали. Адик и его работа остались в прошлом — души неверующих уходят в небытие. Забитый макулатурой лифт больше не будет выполнять свою функцию. Адик, как проводник в Ад перестал существовать, остались только его выдуманные рассказы. Потом появятся новые, но это уже другая история. Эти останутся здесь, для тех, кому они интересны. Нет смысла забирать их с собой, он не для этого выливал всё на бумагу. — Я автор, и я ни о чем не жалею, — выдохнул он, глядя на рукописи, оставленные на полу лифта. Двери закрылись, в последний раз кабина отправится по знакомому пути вниз, но в этот раз без хозяина.