Раздел «Юность в Юнъани»: Глава 41

Я села, скрестив ноги на кровати, вертя в пальцах проклятую серёжку. Она была холодной, как лёд, и казалось, будто этот кусок металла впитывает в себя всё тепло моих пальцев. Зелёный отблеск металла казался насмешкой — будто сама судьба решила подкинуть мне ещё одну проблему. Нет, целую головоломку, разгадывать которую у меня не было желания. — Ну что, госпожа Минь Линг, или, простите, Ци Линг… — я язвительно поднесла украшение к лицу, заставляя его зелёное свечение отражаться в моих глазах. — Готова объяснить, почему вместо моего дяди я получила вас? Я вроде бы вызывала родню по крови, а во мне и грамма вашей крови нет. Или вы, как и все духи, просто прицепились к первому, кто вас позвал? Серёжка дрогнула, словно возмутившись моим тоном, и в воздухе поплыл лёгкий, раздражённый голос: «Во-первых, девочка, научись уважать старших. Во-вторых, я здесь именно потому, что ты — моя кровь. Просто не та, которую ты ожидала. У нас с тобой общий предок, а значит и общая кровь». Мои пальцы сжали серёжку так, что она впилась в кожу. Я закатила глаза. — О, боже, только не это. Ещё одна «мудрая старушка», которая будет читать мне нотации. Как будто у меня в жизни их не хватает. Давайте сразу к делу — кем вы мне приходитесь? Тётей? Двоюродной бабушкой? Или, может, одной из тех бабушек, которые сбегали с войнами, а потом рассказывали внукам, что «всё было не так»? Тишина. Потом — вздох, такой же усталый, как моё терпение. «Я — жена Ци Цзяня. Мать Ци Жуна. А значит, твоя…» — Тетя, — я перебила её, не давая закончить. Мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Потому что Ци Жун — кузен моей матери, а не мой отец. — я резко перебила её. — Мой отец тот, о ком я не могу говорить остальным до определенного времени, иначе это что-то нарушит во вселенной. Серёжка вспыхнула ярче, её зелёный свет стал почти ядовитым. «Ах вот как? Тогда объясни мне, глупая девочка, ПОЧЕМУ твоя душа сейчас разрывается между демоном и божественностью? Почему у тебя КРАСНЫЙ ГЛАЗ?!» Её голос стал громче, и в нём появились нотки чего-то… пугающего. Как будто она знала ответ, но хотела, чтобы я сказала это вслух. Я сжала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. — Потому что создатель — ублюдок, вот почему! Он решил, что будет забавно устроить мне эту игру. «Стань демоном или умри». Мне всунули это проклятие, а теперь я должна до семнадцати вознестись, иначе мою душу сотрут! И нет, это не драматизация. Мне буквально сказали: «Душа будет стёрта». Как будто я лист бумаги, а не человек. И это не имеет никакого отношения к вашему сыну! Он просто мой дядя, и на этом всё. Не надо искать скрытые смыслы там, где их нет. «Ошибаешься.» Этот одинокий, холодный, как лёд, ответ заставил меня замерзть на месте. — Я… стану демоном. Да, знаю, — я скривила губы, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Какая новость. Уже становлюсь им, и божественного внутри ничего нет. Если оно там вообще когда-то было. «Нет. Ты станешь ИМ. Тем, кто сейчас скрывается в тени и ждёт…» Я фыркнула. Какие-то уж очень странные загадки. Как будто я в дешёвой пьесе, где все говорят намёками, но никто не говорит прямо. — Вы говорите загадками, как все эти старые духи. Мне уже надоело. Надоели эти игры, эти полуправды, эти «а вдруг ты догадаешься». Если у вас есть что сказать — говорите прямо. Или заткнитесь навсегда. Серёжка дрогнула, и в этот момент в комнате стало холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему холодно, как в могиле, хоть я там и не лежала. Я швырнула серёжку на пол, и она с глухим звоном покатилась по деревянным доскам. — Знаете что? Пусть горит всё в аду. Я справлюсь сама. Как всегда. Я плюхнулась на кровать, как мешок с костями, и закрыла лицо руками. Внутри всё горело. От злости. От усталости. От непонимания. — Вы вообще понимаете, как это — расти без отца? Не просто без отца, а зная, что он где-то есть, но… не с тобой. Что он не может быть рядом. С матерью, которая не ненавидит тебя, но и любовью не пышет, а просто… существует где-то рядом, как тень. То вдруг решает «исправиться» и начинает смотреть на тебя такими глазами, будто ты музейный экспонат, а не дочь. В мире, где тебя либо презирают, потому что ты «житель Сяньлэ», либо не уважают тебя, только потому что ты девушка. Хотя, по правде, они не так уж и ошибаются. Серёжка молчала. Наверное, даже духам стало неловко. — Я умерла. В ДВА ГОДА. Представляете? Два года. В этом возрасте дети ещё даже говорить толком не умеют, а меня уже убили. Меня проткнули мечом, как свинью! И знаете, что самое смешное? Я помню это. Каждый момент. Как холодный металл вошёл в грудь. Как стало трудно дышать. Как «больно» кричала… До этого я жила с бабушкой, которая травила меня своей стряпнёй ТЫСЯЧУ РАЗ. Тысячу, блять, раз! Это же надо так постараться! Тысячу, понимаешь?! «Я…» — НЕТ, ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ! Ты не понимаешь, каково это — умирать снова и снова, а потом просыпаться и понимать, что тебе снова придётся есть эту блевотную баланду. А потом — мама. О, да, она «старается». Но знаешь, что смешнее всего? Я её простила. Настоящим прощением, не этим фальшивым «ну ладно, будем считать, что ничего не было». Но знаешь, что я видела в её глазах, когда она смотрела на меня? Вину. Не любовь. ВИНУ. Настоящую, грызущую, как червь. Потому что я — напоминание о том, как она облажалась! О том, что она не смогла меня защитить. Тишина. Густая, как смола. И вдруг… Потом — шёпот, тихий, как падающий лист: «…А ты уверена, что это ВИНА?» Я замерла. Как будто меня окатили ледяной водой. Что, если… «Ты говоришь, что все тебя бросали. Но, девочка… а ты сама? Ты хоть раз дала им шанс?» Я открыла рот… и не нашла, что ответить. Потому что ответа не было. Потому что… Разве нет? «Ты ненавидишь мать, но говорила ли ты с ней? Или просто решила, что все предали тебя, и поставила крест?» — Это не так! Я… — Голос предательски дрогнул, грудь сжалась, как будто тот меч снова вошёл в неё. — Я люблю её, очень сильно люблю… Больше, чем кого-либо. Больше, чем саму жизнь. Но… Да, я понимаю её… Но… Похоже ли это на любовь?.. Или это больше какая-то зависимость?.. Как у пьяницы к вину. Как у раба к хозяину. Если да, то откуда она?.. Я замолчала. В этот момент раздался стук. Громкий, настойчивый. Как будто кто-то ломился в дверь, а не стучал. — Цзинь Хуа? Ты там? — голос Цзяна Вэйжа. Пьяный. Надоедливый. Я резко подняла серёжку с пола, сжав её в кулаке. Она была тёплой. Как живой. — Иди на хуй, Вэйж! — мои слова прозвучали хрипло, как будто я плакала. Хотя нет, я не плакала. Я… Я устала… Просто устала от всего…