Теодор Д. Грейсон

Я подошёл к окну размером почти со всю стену, прикрывая глаза. Кажется, солнечный свет стал чем-то чуждым для меня, и я окончательно перешёл на ночной режим. Синяки под глазами свидетельствовали о том, что это всё чушь. Ночь — это время умиротворения и страха в одном лице, и даже если мне нравится жить именно ночью, то почему-то всем остальным людям было необходимо выживать в этом мире, пока огромная раскаленная до предела звезда наблюдала за их существованием. Тусклое небо пыталось очаровать меня своими мутными разводами от света уличных фонарей и кровавых фар машин. Будто мрачный серый купол опустили на уже готовое блюдо — этот город был создан для богачей, что были готовы пожирать его, пока не насытят свои бездонные желудки. Сколько бы не всматривался в него, не искал в нем что-то прекрасное, я видел лишь горы мусора и нищету, что граничила с мошенничеством настолько тесно, что начинало напоминать мне этот чертов бизнес. Я было уже потянулся к правому карману собственных брюк, но вместо пачки сигарет достал лишь ментоловую жвачку… Решение бросить курить за меня принял брат. Он вообще много чего за меня принимал, и любовь, и гены, и признание, и ответственность, и даже так я не могу сказать, что не дорожу им. Самый родной из тех, кто понял меня, он хотя бы делал вид, что внимательно слушает, я скучаю. Я усмехнулся и запрокинул голову, собственное отражение в чистом до скрипа стекле начинало сводить меня с ума своим безумным азартом в глазах. Это до жути смешно, кривая улыбка и новые ставки, что я делаю каждый день просто потому что так проще уговорить, что после одного удачного выигрыша я стану свободнее, чем когда-либо до этого. Я рассмеялся. Мой гулкий смех прошелся рокочущим рыком по всей комнате и вернулся ко мне хрипом больного чудака. Да, именно так, я был чудаком, что, пытаясь спасти других терял себя, а пытаясь оставаться собой привыкал к безумию от одиночества. Люди вокруг меня не гибнут как мухи, не расцветают как цветы, я попросту ничего не значу для них, как и для любого за этим тонким куском стекла, что отделяет меня от вечной свободы. Я развернулся, хруст от жвачки затих через пару мгновений, как только я заметил включившийся свет в коридоре. — Кто там? — я напрягся, ощущая чужое присутствие. — А, я наделась, что ты меня не заметишь, — силуэт девушки показался в дверях, качнувшись, он растворился будто никого там и не было. — Куда проще не заметить тех, кто не скрывается. Они кажутся куда более ненормальными, как и мир вокруг, а твоё столь естественное поведение слишком выбивается из картины полыхающего огня вокруг меня, — я знал, что она слушает, затаившись в тени, чтобы напугать меня, как только появиться возможность. — Вот как, тогда почему я не замечаю тебя? Ты вдруг решился заделаться нормальным? Как на тебя не похоже, — Ари лишь проскользнула мимо, замерев на том месте, где я только что стоял и замерла во что-то внимательно всматриваясь. — Не оборачивайся. Здесь тебя ждёт твоё замученное сознание… Почему бы тебе не уйти отсюда прямо сейчас? — она говорила нарочито четко, что не вязалось с ей будничным тоном. — Если я уйду сейчас, то смогу хоть когда-нибудь увидеть что-то помимо темноты за окном? — я не хотел оставлять всё как есть, но я не мог сопротивляться собственному страху. — А ты хоть раз пытался посмотреть на то, что за окном, а не на отражение собственных глаз? Я знал, что она права и это злило меня ещё сильнее, меня злило её понимание, её сострадание, я не хотел этого чувствовать, тогда мне казалось, что у меня нет права поступить так, как я считаю того нужным, нет права на смерть.