из снега «вечность» — не собрать

      Это случилось ранним утром.       Сонные люди шли на работу, зевая и кутаясь в объёмные шарфы. Кто-то из них двигался не спеша, кто-то, наоборот, бежал сломя голову, очевидно опаздывая из-за позднего подъёма, вызванного либо сломанным будильником, либо своей же ленью — что не новость.       В руках они несли свои маленькие портфельчики и сумки, в которые люди вцепились так, словно в каждой из них был припрятан, как минимум один миллион. Глядя на это, я невольно не могла ни провести аналогию с собой — девушкой, которая предпочитала носить свой старый рюкзак, что в начале каждой рабочей смены убирала в специальный ящик, в раздевалке, предназначенной для персонала.       Там были ключи, запасная одежда и любимая книга. Где-то в кармашке лежал прошлогодний блеск для губ, что я всё ещё не могу выкинуть, а рядом кошелек с парой мятых купюр. В мире, где придуманы карточки — бумажные деньги постепенно становятся ненужными.       Но речь не об этом.       Встав за барную стойку, я поправила чёрный фартук, который забрала из химчистки полчаса назад, по дороге на работу. Вчера один из клиентов умудрился опрокинуть на меня чашку кофе, прямо в конце рабочей смены, а прачечная, как назло навернулась, из-за чего пришлось забрать форму с собой.       Руки взметнулись к голове, поправляя низкий пучок, который скрывала тёмная кепка с логотипом нашей кофейни. Делалось это для того, чтобы за работой я не умудрилась приготовить кому-нибудь кофе с собственными волосами. Такие случаи уже были, и мой работодатель был очень недоволен, но я не могла его корить, потому что он имел полное право злиться на меня.       Обведя взглядом пустое кафе, я без всякого энтузиазма отметила, что оно всё ещё пустое, а идущие мимо здания люди, не собираются сюда заходить — они даже не поднимали глаз. Покосившись на одиноко горящие декоративные лампочки, я включила проигрыватель, позволяя музыке тихо гулять в стенах помещения.       Наше местоположение было достаточно хорошим, если рассматривать с точки зрения бизнеса. Студенты, чей университет находился в паре шагов отсюда, часто забегали с утра за кофе, который они заранее заказывали по телефону с пометкой «на вынос». Тут же находилось одно из крупнейших технических предприятий, и его работники заваливались к нам каждый обед.       Да и в целом, здесь была неподалеку остановка, сходя на которой, люди нередко приходили к нам, на «запах ароматного кофе» — как выражались они, делая очередной заказ. Кто-то забегал ради атмосферы, кто-то просто посидеть и поработать, а кто-то из-за моего работодателя, что покорив сердца девчонок своей красотой, нередко помогал мне за кассой, подменяя одного из напарников.       Дверь открылась со звоном ветряного колокольчика, как только я начала протирать стойку, думая о том, что это солнечное утро было бы идеальным, если бы не глупый снегопад, который посыпает хлопьями наш город, словно хотел нас тут укрыть навсегда и навечно. Выходя из дома, я даже успела потонуть в сугробах, из-за чего пришлось задержаться, меняя мокрую одежду.       Молодой человек, вошедший в кофейню, был одет совершенно не по погоде, из-за чего мне стоило больших усилий сохранить своё нейтральное выражение лица, потому что удивление так и рвалось показаться наружу, а я с самого детства плохо контролировала свои эмоции. Понять, что я чувствую по отношению к людям, было достаточно просто — стоило только взглянуть мне в лицо.       Говоря о том, что он был одет не по погоде, я имела в виду: его лёгкое серое худи и пальто, совсем не предназначенное для зимы. На ногах были явно летние кроссовки, которые для такого снегопада — чистое самоубийство, ибо было холодно и скользко. Невольно промелькнула мысль о том, что если бы он напялил шорты — то я бы уже точно не удивилась.       Внимательно разглядывая первого посетителя этого дня, я сразу же вспомнила своего работодателя — Чхве Субина, который будучи корейцем, переехал несколько лет назад к нам, в Монреаль. Отучившись, он выдвинул себе цель — открыть небольшую кофейню, что юноша и сделал, спустя два года, превращая одну маленькую — в крупную сеть.       Кофейня, в которой я работала сейчас — самая первая, ставшая начальной точкой для Чхве. Впервые появившись на её пороге, я стала приходить сюда чаще: Субин варил действительно замечательный кофе, и он безумно нравился той несуразной первокурснице, которой я и являлась. Как и все остальные, я запала на эту милую мордашку и не могла отпустить свои чувства до сих пор.       Посредством моих частых визитов, мы неплохо сдружились, уже общаясь, как друзья. Субин часто сидел со мной за столиком, пока подрабатывающие студенты стояли за стойкой и кассой. Он обсуждал со мной нашу жизнь и такой непривычный и прохладный Монреаль, к климату которого было трудно привыкнуть, после солнечной Южной Кореи. Я никогда не заказывала кофе, просто работала за одним из столиков, выпивая уже купленный заранее чай, что после со мной стал разделять и Чхве.       Когда я закончила обучение в Институте, то неожиданно поняла, что совсем не хочу работать по той выбранной профессии. Меня манила красивая атмосферная кофейня, что осталась в моей памяти тихой и сладкой музыкой и приятными ребятами, дающими заряд хорошего настроения на весь день. На её пороге я и объявилась спустя неделю после своего выпускного, но уже не как посетитель, а как работник, трепетно сжимающий выданную форму в своих руках.       Незнакомец напоминал мне Субина, потому что очевидно он тоже был корейцем. Предположив, что он просто приезжий турист, которого так застала непривычная для них — азиатов, снежная канадская погода, я искренне ему улыбнулась, слегка поклонившись — так было у них принято, что я узнала, впрочем, тоже от Субина.       Молодой человек тоже поклонился. Неловко, немного несуразно, словно он отвык. Это наблюдение заставило меня невольно смутиться, но смущению не было предела не только из-за этого. Незнакомец внимательно меня изучал, рыская глазами, словно хотел запомнить каждую черту лица — это напрягало и пугало.       — Извините, можно мне, пожалуйста, чаю с молоком?       Парень прошёл вперёд, стряхивая снег с волос, и уселся по другую сторону стойки, на один из двух, стоящих рядом стульев — они были вынесены Чхве, как дополнительный вариант, на случай, если не хватит мест в зале. Посетитель огорошил меня своей просьбой, при этом с волнением осматривая полку за моей спиной с разными сортами кофе.       Кофе!       — Прошу прощения, но у нас кофейня. Мы не делаем чай, — неловко пожав плечами, я подавила желание развести руками, — может, вы хотите кофе? У нас есть классические и авторские…       Под конец я заметно сдулась, поскольку сильно растерялась. Парень никак не отреагировал на мои слова. Он задумчиво разглядывал помещение, и в какой раз мне показалось, что он что-то искал взглядом. Или составлял. Возможно, он бывал уже тут раньше и сейчас пытался выявить изменения в интерьере.       Но мы ничего не меняли.       — Значит, вы ещё не делаете чай, — утвердительно обронил он, до сих пор не отрывая взгляда от одной из стен, где висела картина с изображением цветов, — но может, сделаете один раз исключение? Я обещаю, что щедро заплачу.       Молодой человек вернул взгляд, невинно улыбаясь, словно хотел расположить к себе. Его глаза — тёмные, словно с маленькими крупинками внутри, смотрели с надеждой и я, в какой раз, ощутила смущение, жгущее щёки. Он опустил руку в свои слегка кудрявые волосы, подпирая голову. С виду кудряшки казались мне мягкими, но что-то подсказывало, что на деле они были намного жёстче, потому что выглядят в точности, как и мои.       Его предложение повергло меня изначально в ступор. Я не понимала значения слова «ещё» и не могла осознать, что мне делать, учитывая, что посетитель настаивал на своём, не принимая тот факт, что здесь варят кофе. Мне хотелось отказать ему, напомнить о том, где он находится, но я не могла. Глядя в его глаза, тяжело было не выполнить его просьбу.       — Я знаю, что вот в том заварнике есть немного чаю, — прервав моё молчание, юноша указал за мою спину, где действительно стоял маленький чайничек с чёрным чаем, что я пила в перерывах.       Как бы мне не нравился кофе, но пить его мне было запрещено, в угоду слабого сердца.       — Откуда? — с недоверием посмотрев на него, я всё же не удержалась от удивлённого тона.       — Скажем так, я бывал здесь раньше, — посетитель лучезарно улыбнулся, тряхнув головой.       Его слова меня здорово успокоили. Что-то было в нём неуловимое, знакомое. Что-то такое, что заставляло смотреть на него снова и снова, иногда гадая, почему же он так легко одет. Но ещё больше успокаивало его влияние на меня: я постепенно расслаблялась и поддавалась к нему вперёд, будучи заинтересованной в этом человеке.       — Моя мама не переносит кофе. Она всегда мне делала чай с молоком по утрам и в трудных ситуациях. Когда её не стало, чай стал горчить и никакие молоко и сахар не могли спасти его, — неожиданно поделившись своей болью, юноша посмотрел в окно, где продолжал идти снегопад.       Кофейня ещё пустовала. Людей на улице стало меньше, но они всё также спешили вперёд, даже не зная, что в этом мире сейчас грустит один человек, душа которого кровоточила не меньше, чем разбитое лицо какого-нибудь хулигана. Но если он смотрел туда, я не могла оторвать взгляд от него, ощущая внутри некое притяжение к этому мальчишке, что явно был младше меня.       — Сейчас очень трудная ситуация в моей жизни, — он невесело усмехнулся, — у меня отец тоже владеет кофейней, знаете. Но после смерти мамы, он закрыл и продал все точки. Больше нигде не наливают такого чаю.       Он вернулся ко мне, с благодарностью замечая чайничек с молоком в моих руках. Пока он рассказывал, моё сердце трепетно сжималось, ощущая невероятную боль. Моя мама была жива, а он был одинок, и мне хотелось подарить ему хоть немного от кусочка счастливых воспоминаний. Наливая ему напиток, я молилась только об одном: лишь бы никто не пришёл.       Удивительное дело, но в этом человеке я ощущала нечто теплое, что заставляло тянуться к нему. Мне хотелось прижать этого парня и никогда его не отпускать, гладить по спутанным кудрям и говорить ему о том, как он дорог и как я люблю его. Это было странное, совсем ничем не обоснованное желание.       — Ваш чай с молоком, — пододвинув юноше чашку, я улыбнулась, хотя внутри всё тревожно обрушивалось вниз, — но разве сейчас он не останется по прежнему горьким?       Мне не хотелось делать ему больно. Выдавив этот жутко неудобный, но волнующий меня вопрос, я нерешительно закусила губу, сжимая в ладонях ручку всё того же чайничка. Мне было страшно, что этим вопросом я могу себя выставить так, будто насмехалась над ним, хотя это было неправдой. Мне сильно хотелось сжать его ладонь в своей.       И дело даже не в моей сострадательности.       Посетитель сделал глоток, не сводя с меня выразительного взгляда. Я не знала, понравилась ли я ему или он просто от интереса, так осматривает меня, словно хотел сохранить в памяти на долгие годы. Тем не менее, больше незнакомец меня не пугал и мне хотелось провести в его обществе, как можно больше времени.       — Как вас зовут? — отчего-то шёпотом спросила, не зная, куда деть взгляд. Мне нельзя было это делать, но мне хотелось.       — Бомгю, — после короткой заминки он ответил, оставляя чашку с ароматным чаем, — в вашем присутствии чай больше не горчит.       Пока я смущённо топталась на месте, не зная, что ему ответить, Бомгю снова посмотрел на картину, недовольно хмуря брови. В мою голову пришла идея — угостить его тёплыми булочками, что сегодня с утра положила мне мама, приехавшая в гости два дня назад. Повернувшись спиной к юноше, я открыла маленький ящик, в котором хранила угощение.       — Картина действительно была безвкусной, — с грустью сказал Бомгю, — а ты невероятно красивой.       Проскочившая ласка в его голосе, кинула меня в жар. Я в момент почувствовала себя неловко, не зная, что ему ответить. Меня пугало то, как быстро он перескочил с формального общения на слишком неформальное, даря мне столь яркий комплимент.       Развернувшись, я открыла рот, не зная, что можно было сказать. Слова Бомгю вогнали моё сознание в ступор, но ещё больше — пустой стул и пустое кафе. На стойке всё также стояла, едва тронутая, чашка чая с молоком и небольшая горсть крупных купюр — действительно щедрая оплата.       Но я не слышала, как он встал. Я не слышала колокольчика и не верю, что он мог испариться в считанные секунды. Не доверяя собственным глазам, я даже перекинулась через стойку. В таком положении меня и застал очередной посетитель, которого я ринулась обслуживать, параллельно видя, как заходит опоздавший Субин.       «Куда делся Бомгю?» — вопрос, промучивший меня весь день, в течение которого, я продолжала смотреть на чашку, уже остывшего чая, ожидая, что парень вот-вот вернётся. Возможно, он бы сказал, что ему нужно было отлучиться в туалет, а может то, что у него случилось непредвиденное обстоятельство, из-за которого он так странно и необъяснимо сбежал. Может, он вообще работал фокусником, иллюзионистом?       Но он не приходил.       В конце смены, я понуро уставилась на напиток, покрывшийся ледяной оболочкой. Положив голову на сложенные руки, снова покосилась на стул, который так и никто не занял в течение всего рабочего дня. Образ парня не давал мне покоя, а его слова въелись в моё сознание. Казалось, его будто и не было, но остывший напиток — был подтверждением того, что это не мои фантазии.       Я невольно посмотрела на картину, которую считала безвкусной, но не хотела говорить об этом Субину, что нравился мне безумно. Чхве сегодня тоже заметил, что я была не в духе и всё время кого-то ждала, но на его вопросы я могла отвечать только, то, что была в порядке. Мне льстила забота Субина. И меня заинтересовал Бомгю — но не как парень, а как человек.       Человек, в котором я почему-то ощутила что-то родное, словно он был мне младшим братом. Человек, которого я хотела бы увидеть снова и подарить ему мир, в котором он не станет больше грустить и будет улыбаться, отвечая каждому, что он счастлив.       Его приход оставил отпечаток на всю мою жизнь.       Спустя несколько лет, после исчезновения Бомгю, я вышла замуж за Чхве Субина, что сделал мне приложение в один из рождественских вечеров, когда наши отношения давно уже были в статусе «мы встречаемся».       Парень старше меня на пять лет, был невероятным мужчиной, с которым мы прошли очень долгий путь. По его словам, я понравилась ему, еще будучи первокурсницей, но он боялся сообщить об этом, считая, что мне он не нравится, как парень, а сей факт мог разрушить нашу дружбу.       Несмотря на замужество, я продолжала работать в кофейне, пусть и наш доход мог позволить мне не делать этого. Я работала в основном только для удовольствия и стала часто употреблять чай с молоком, всё ещё иногда косясь на входную дверь, в надежде увидеть его снова. Особенно в дни, когда Монреаль опять утопал в снегопадах.       Через два года после свадьбы, мне посчастливилось родить здорового и крепкого малыша — маленького кучерявого мальчишку, что был похож на отца намного больше, чем на маму. От матери в нём, разве что, было знание языка, которым он овладел позже, да мои кудрявые волосы. Я смотрела в его глаза, отмечая, что они невероятно тёмные и в них, словно плавали крупинки.       И я назвала его Бомгю. Чхве Бомгю.       Знаю, что это было глупо — называть своего дорогого сына в честь какого-то парнишки, что зацепил меня так сильно, как не цепляет даже собственный муж. Но я не могла этому сопротивляться, а когда ребенок подрос, я осознала, что это спонтанное решение, словно было предречено судьбой, задолго, как этого пожелало моё сердце.       Картину мы сняли. Субин повесил там семейный портрет, на котором были изображены мы, обнимающие пятилетнего сына. Он не помнил то изображение с цветами, но я по секрету поделилась с ним, через года, своим мнением, а именно тем, что она была ужасно безвкусной.       Портрет висел именно здесь, потому что это была первая кофейня — место встречи, с которого пошла наша история и моя личная, оставшаяся в памяти одним снежным днём.       Мой сын был частым гостем. Он любил сидеть за барной стойкой, иногда делая там уроки и попивая чай с молоком, который мы как-то незаметно, даже для себя, ввели в меню, являясь единственной кофейней в городе, что продавала также и один вид чая — чая с молоком. Нужно отметить, он пользовался спросом.       — Ты такая красивая, мама — говорит мне сын в десять лет, на что я весело хохочу, почему-то кидая взгляд на место, где уже не весит картина с цветами.       — Это сейчас. В молодости я была такой страшненькой, — Бомгю мне хмурится в ответ и это делает его невероятно серьёзным и смешным мальчишкой.       — Не верю, — бросает мне он, но я всего лишь пожимаю плечами. Он у нас очень настойчивый.       Постепенно я отошла от дел в кофейне, предпочитая оставаться домохозяйкой, которая проводила много времени с сыном и мужем, занимающимся делами из дому. Каждое утро я делала себе чай с молоком, и к этому пристрастился и мой Бомгю, забавно кривившийся, когда Субин заваривал кофе.       И у моего сына, как и у любого ребёнка, были очень сложные и тяжёлые моменты в жизни. Когда я стала подавать ему напиток, чтобы скрасить горечь его трудных времён, в моей голове невольно зазвонил колокольчик. Как тот самый, что висел в тот день у двери.       И через несколько лет, я увидела перед собой его.       Не моего лучезарного сына, который обнимал меня, всё свободное время и кутал в своей любви, а Бомгю — парня, что однажды ворвался в мою жизнь, одним снежным утром, испарившись в мгновение.       Это случилось в тот момент, когда ему было семнадцать, и он вернулся из школы, на ходу сбрасывая свой шарф. Осень выдалась тёплой, но я настаивала на том, чтобы мальчишка не глупил и одевался соответствующе, на что сын не закатывал истерики, как подавляющее большинство его возраста, а покорно выполнял, поскольку ценил свою мать и любил, не желая расстраивать.       — Ты бы ещё шорты надел, — говорю ему, целуя на ходу в щеку, а потом с ужасом в сжимающейся груди, останавливаюсь, пока смеётся где-то сзади сын.       И я не знаю почему: от волнения или испуга. Лицо того Бомгю из прошлого я уже не помнила, но развернувшись к родному ребенку, я с волнением и трепетом уставилась на то самое серое худи и тёмное осеннее пальто, прекрасно зная, что в коридоре стоят летние кроссовки, подаренные на его день рождение мной.       Что это могло быть?       Нелепое стечение обстоятельств, вызванное тем, что я дала этому мальчику имя другого человека и теперь он словно повторяет его судьбу? А может, в то зимнее утро, на пороге нашей кофейни действительно появился мой сын, увлекающийся сейчас наукой? Но разве возможны были перемещения во времени?       Нет, это всё было глупостью.       И только.       Следующий год выдался тяжёлым. Бомгю исполнилось восемнадцать, и он уже оканчивал первый курс своего научного института, о разработках которого нам знать ничего нельзя было. Мой сын до сих пор не любил кофе, говоря, что это дело он лучше передаст своей будущей жене, пока Субин качал головой и со смехом ворчал на меня, приучившей сына к чаю с молоком и загубившей возможно отличную кофейную династию.       Я была счастливой, пусть и с волнением замечала, как становится старше собственный сын. А потом здоровье, что не давало жить спокойно вот уже несколько лет, снова дало сбой, и я отправилась к врачу, жалуясь на старое и изношенное сердце, что с рождения меня подводило.       Помню, как за окном стояла зима — ветреная и снежная. Помню, как обжигающие слёзы скользили по моему лицу, пока врач с печалью сообщал о том, что у меня осталось мало времени и дай бог дожить мне до следующего холодного февраля.       Помню, как я думала о том, что мой муж наверняка не сможет больше работать в кофейне и то, что, кажется, до зимы я дожить не сумею, поскольку на улице уже было снежно, когда первый покупатель того самого дня, поведал мне о своей умершей маме.       Помню, как сжимала в руках свои колени, сидя на тёплом полу в комнате собственного ребёнка и думая, как Бомгю будет горько пить чай с молоком в одиночестве.       Я это знала. Потому что однажды мой сын уже сказал мне об этом.