11. Конец дня

Вечером пуще похолодало. Свистел ветер, расстреливал замерших людей колючими снежинками, как пулями. Подростки решили идти не пешком, надо быстрее домой. Транспорт подъезжает, он ещё двери не успел открыть, но сразу становится понятно, что плохи дела. В его окнах ничего не видно, стекла запотели. Лезть вовнутрь очень страшно, но это уже второй такой автобус: все возвращаются с работы. Масса человеческих тел, не рассаженная на сиденья, стоит в проходе, как многоножка. Негде схватиться за поручни. Везде пальцы с обручальными кольцами, с крашеными длинными когтями, разбитыми костяшками, старые с артритом. Оба мальчика высоко задрали руку к поручням над головой и висели на них, покачиваясь, как сиськи кормящей обезьяны. Густав расстегнул куртку и стянул шапку. Он сдерживает рвотный позыв. Хорошо, они у самого выхода. Когда открываются двери, поступает кислород. По закону подлости, только в самом конце поездки народу меньше стало. Освободившееся место вообще не интересовало рыжего мальчика, пока не заметил, что к нему Густав ковыляет, заплетаясь в ногах. Хэви в последний момент уселся сам, из-за чего блондин отпрянул и непонимающе встал столбом. Ребенок растягивает рот в недоброй ухмылке. Встает: — Ноги не держат? Давай присядь, дедуля. — Я не сяду туда, куда садился ты, — Густав воротит нос от такой подачки и отходит в сторону. Он сегодня очень много ходил, намного больше, чем обычно это делал Ди. Ноги оказались неприспособленными к таким нагрузкам, боль пронизывала тело, даже голова почему-то гудела. Хотелось по правде куда-нибудь приземлить пятую точку. Но если Густав сядет, он потом не встанет. Осторожно зевал прямо в транспорте, прикрывая рот. Шипит вода, пущенная на полную катушку из душа. Густав заперся и не освобождает уже на протяжении часа. Варился в кипятке и медитировал, входя в транс. Он не принимал ванную, это предполагался как просто душ. Пробку в слив не вставляли, вся вода круговоротом уносится в дырочки. Но юноша не стоял. Находился полулежа в своеобразной кровати. Долго чистил себя, но сохранялось въедливое чувство, что тело остается грязным, уродливым в этих веснушках. Их нужно стереть, нужно содрать кожу. Скривился, когда вытянул несоразмерно длинный волос, теряясь в догадках, как его угораздило оказаться между булками. Немного погодя вспомнил, что у него на голове теперь такие же длинные волосы… Мир ограничивается одной этой белой комнатой, ничто больше не существует. Он здесь в безопасности. Пока он остается на одном месте, всё будет хорошо. Закравшаяся мысль, что пора закончить, вводит в истерику. И чем больше уходит времени, тем труднее закончить душ. Он попробовал покинуть влажное теплое пространство. Пробежал мимо зеркала, обрадовавшись, что оно запотело и в нем ничего не видно. Начал двигаться в правильном направлении, в сторону двери. Но подростка словно стягивала огромная рогатка, по мере оттягивания резины Густав шел всё медленнее, против неведомой силы и рисковал отлететь в противоположную сторону со свистом. По мере нарастания напряжения до дрожи в руках, покалывания кожи изменялось восприятие размеров предметов вокруг, мебель расширялась и вздымала в высоту, Густав относительно них становился всё ниже и ниже, пока ручка двери не оказалась на уровне глаз.

***

Когда-то маленьким учился мыться сам. Его промах состоял не в том, что он вышел позже положенных десяти минут. Его проблема, что он в принципе посмел высунуть нос из ванной после этого и кому-то показаться на глаза. Развернули и заставили мальчика, чтобы тот сам открыл себе кран с холодной водой. Без горячей. С потухшими глазами наблюдал за тем, как медленно натекает по белой эмали. Он приблизительно понимал, что его ждет за наказание, догадывался. — Мне раздеваться? Тишина в ответ. Густав не стоит один и не разговаривает сам с собой, но быстро сходит с ума. Он не видит, он не слышит, но знает наверняка, что отец, зашедший вместе с сыном, никуда не ушел и стоит сейчас за спиной отпрыска. Комнату охватывал шум наполняющейся ванны. Высокий джентльмен заранее снял черный пиджак, оставив на себе только белую рубашку, закатал рукава. Густав увидел мир с высоты взрослого человека. Его никогда не катали на спине, не сажали себе на плечи. Он и не просился на руки, потому что даже помыслить не мог попросить о подобной услуге. Но теперь его держали за подмышки. Подняли легко, будто он ничего не весит. И тогда его беспомощность взвыла отчаянием. Ребенок брыкается ножками, бьет кулачками, вымаливает прощения. Щеки стали мокрыми, как впоследствии и весь ребенок целиком. Слезы растворились в ледяной воде. Уши заложило. Одежда мерзко напоминает о себе, ткань прилипла к коже. Он хочет из лежачего положения, как в гробу, согнуться и сесть. Желательно встать и убежать, ведь он уже всё понял! Он больше не будет! Он надеется хотя бы глотнуть воздуха. Понимает, что не может даже этого сделать из-за человека, что навалился на него своим весом. Терпеливо выжидает, чтобы мальчик испустил дух. На лице не дрогнет ни один мускул. Улыбка до ушей, хоть завязочки пришей. Глаза стеклянные. Напряжение мужчины выдает лишь, что очертились жилы на его шее. Всплески воды. Милый, воспитанный мальчик умер. Адреналин отшибал мозги, кровь вскипала на грани смерти. На дне ванны осталось животное, дико и буйно сопротивляющееся. Над головой маячил галстук — вот оно спасение. За него схватились, сдавливая мужчине горло. Детская тушка повисла на шее, как на качелях. Взрослый больше не мог себе вернуть устойчивое положение. Густав скалился, поднимался из глубины, всеми руками цепляясь за кусок ткани. Ещё вонзил зубы у самого узла, около глотки. Начинает опускать за галстук своего мучителя ближе к воде. Никак иначе, они будут топиться вдвоем. Мужчина отряхивает от воды руки. — Ты испортил мне галстук… Отпусти, — его восковое лицо начинает искривляться, выражая эмоции. Не без удовольствия для себя Густав осознает, что отец тоже весь мокрый. Закатанные рукава не сумели спасти накрахмаленную рубашку. Мальчик со злыми глазами сидел в ванне, ревел прерывистым тоненьким заунывным голоском. Только изо рта выплюнул галстук, но не отпускал его из рук даже тогда, когда всё закончилось. В конце концов детское лицо опустили обратно под спокойную безмятежную гладь воды. Джентльмен додумался перевернуть галстук с тугим узлом на шее, свернувшийся в веревку, себе на спину. Похоже, что взрослый был удовлетворен или ему наскучило играться с тем, кто больше не сопротивляется. Он отпустил мальчика, разрешил тому жить. Больше не собирался топить. Тот вынырнул не сразу, а когда понял, что можно. Задыхался от кашля.

***

— Ты там не помер?! — разорался женский голос. Повзрослевший мальчик вскочил, как подорванный. Душ выключен уже давно, ванная погрузилась в обволакивающую тишину, до звона в ушах. Белые волосы на голове начали высыхать и завиваться, кудрявясь. — Жратва стынет. Выползай. Юноша отказался от еды. Ему легче было говорить со взрослой женщиной через дверь, когда он не видит её. Шаги стихли, а Густав ещё долго не выходил из ванной. Но не может же он там сидеть всю жизнь. Или может? Рано или поздно это случилось бы, он тихонько приоткрыл дверь на щелочку, показалось несколько пальцев и щурящийся голубой глаз, оценивающий обстановку. Придерживая на поясе полотенце, стыдливо выпрыгнул из ванной и помчался к себе в комнату. На ватных ногах по лестнице вверх. Неудачная планировка дома, ванная и туалет на первом этаже, когда комнаты детей и родителей — на втором… Без ежедневного ритуала, ему казалось, он не сможет заснуть. Проделывал привычные махинации, несмотря на сменившиеся декорации жизни. Тленное тело стало чище, можно теперь опуститься на колени на грязном полу. Внешность — это просто оболочка для души, одежда, которую нужно иногда стирать, выполаскивать в воде с мылом, держать в чистоте. Сегодня случившееся с Густавом не поколебало веру, а сделало сильней, чем когда-либо. Вера в то, что существует чудо. Не это разве произошло сегодня? На полу Густав поставил локти на кровать, как на своеобразный стол, кинул мельком взгляд на дверь в комнату Хэви. Блондин начал шептать, безмолвно шевелить одними губами. Он ночует в гостях добрых людей, отведал их еды утром и пользовался их водой вечером. Они его приютили. Юноша догадывался, что они безбожники, узнав их сына Хэви поближе. Но он молился за них всех, не зная имени своих опекунов и настоящая ли это имя мальчика или просто его кликуха… Хэви — таких имен не бывает. Но паспорт старшего сына, Ди, вынудил Густава взглянуть правде в глаза. Даже по документам имя подростка состояло из двух букв. Красовался тут же и день рождения, он вынуждает сравнивать Густава со своими цифрами. Осознание ударяет в темечко, как зимой солнечный удар. У блондина перехватывает дыхание. Густав не помнил, сколько ему лет. Он реально стоял и вспоминал элементарную истину о себе. Он помнил свой день рождения на зубок, как и все нормальные люди. Раньше он возраст помнил также на автомате, не надо было мучительно рыться у себя в голове, пытаясь найти хоть что-нибудь, любая зацепка подскажет… Перед глазами вновь всплыли картины живописного, проходящего мимо лета. Одинаковые дни, как однояйцевые братья-близнецы, в стенах родного поместья. Даже понедельник с субботой Густав мог легко перепутать. У подростка нет выходных, он постоянно, перманентно оттачивал свое мастерство, занимаясь музыкой. Различалось многообразие только датами в календаре. Но по итогу дни, месяцы и даже года сливались в голове в один единственный серый день Сурка. Юноша вспомнил с трудом, сколько же ему насчитывалось годиков сейчас. Произошло это, когда на ум пришло событие, более-менее выбивающееся из общей колеи. Но не мог знать даже приблизительно дату, которая была буквально вчера для него. А сегодня он оказался на пятьдесят лет в будущем. Хэви, между прочим, тоже не знал, какое сегодня число стоило в календаре. Может быть, это и не так уж плохо? Густав знал только, что это было лето, и на этом всё… Может быть, путешествие во времени так действует на его сознание? Юноша понял, почему он совершил скачок жарким летом, переместившись в период сковывающего холода. Смартфон Ди оставался неразблокированным, но это не мешало телефону на свой экран выводить дату — самое начало весны, рукой подать от дня рождения Густава. Ди, напротив, родился летом. Если Швагенвагенс переместился бы в будущее без смены времени года, то есть так, чтобы июль остался июлем, блондин был бы старше Ди на полгода: Густаву уже 15, а Ди только предстояло бы исполниться. Но полных оставалось 14. Густава переместили тогда, когда Ди уже есть 15. Их возраст уравняли полностью и абсолютно: не только годами, но и даже месяцами. Если предположить, что Густав и Ди прожили с момента рождения одно и то же число дней — 5674… Густав мог высчитать летний день своей отправки из прошлого, учитывая високосные года. Он логически высчитывал, подключая математику, решал как задачку на листочке. Голова работала, а в сердце дыра. Швагенвагенс ничего не чувствовал, словно речь шла не о его собственной жизни. Это ЕГО время, ЕГО летний солнечный день, который никто ему не вернет, безвозвратно потеряно всё. Дата, безликая и ненужная, стерлась из памяти. Густав прошел через целую жизнь, но так и не прожил её. Ему нечего вспомнить. Когда юноша собирался отойти ко сну, постучались в дверь. Не осторожный «тук-тук». Приложили бы ещё силы, с хрустом и летящими щепками сумели проделать бы окно прямо в двери. А что, получилась бы естественная вентиляция! — Ди, могу войти? Дверь не запиралась, на ней просто нет замка, мог входить кто хочет и когда захочет. К Густаву в комнату тоже стучались, но следом тут же заходили, не ожидая на того разрешения. Родители у себя дома, от них в сторону Густава звучало: «Здесь нет ничего твоего». С чего вдруг им спрашивать у ребенка? У юноши действительно нет ничего своего. Это даже не его комната, она принадлежала Ди. Густав украл чужое лицо, теперь его принимают за того, кем он не является. Ничто не должно было останавливать, не существует физических преград, нет и моральных. Подростка удивило, что взрослый вообще продолжал оставаться за дверью. Горло пересохло, кишки перетянуло узлом. Блондин посмотрел в пол, хотя его никто не видит и не корит сейчас за эти слова. Не будет никто упрекать в желании побыть одному. — К сожалению, нет. Что-то случилось? — В ванне срач. После тебя, —женщина рубила правду-матку. Густав не дождется от неё ласки, без сюсюканья. Она говорила холодно, но любяще. — Ты не убрал волосы из слива. Что за херня? Их у тебя столько лезет… Я поставила хавку в холодос. Захочешь, разогреешь. Я это… зачем вообще пришла? — спрашивала скорее себя, чем Густава. — Принесла одежу. Заберешь её у Хэви. Спокойной ночи, балбес. Густав лежал всю ночь с открытыми глазами. Он не мог больше ждать. Подросток натянул капюшон зимней куртки и шагнул в темноту, которую поддевала утренняя синева. Спросил у отца разве что… и ушел с концами. Вчерашний день был самый необычный в его пресной жизни. Но причиной этому служат внешние обстоятельства, а не сам юноша… Блондин ничего не делал за всё время, шлялся непонятно где по улицам. Его до сих пор мучили угрызения совести за впустую потраченное время. Он не работал и при этом не смог расслабиться. Нужно разгребать проблемы и находить выход из сложившейся ситуации. Иначе он вовсе перестанет контролировать свою жизнь. Густав не может отдыхать, как Хэви. Касательно младшего и мамы заодно: в выходной день рыжая часть семейки отсыпалась до обеда и узнала о раннем уходе Ди лишь постфактум. Юноша по телефону объяснил матери свой ранний уход ограниченным временем: библиотека в субботу закрывается быстрее. Густав не отправился на другой конец города. Не стеснялся расспрашивать прохожих: в первый раз его проигнорировали, в следующий раз ему хотели помочь, но он ничего не понял сам. Молодые люди настоятельно посоветовали своему растерявшемуся ровеснику сунуть нос в гугл карты, яндекс карты… — А где эти карты? — В телефоне. — Ага, прекрасно… — разочарование в голосе Густава. — Смотри, — одна из девочек поманила его пальцев ближе к себе и показала на экране своего смартфона, где сейчас они стоят, а где ближайшая библиотека. Густав согнулся в форме угла к низкорослой, задерживая дыхание из-за едкого запаха духов. Юноша ненавидел парфюм, потому что он воняет. Вообще любой, даже относительно легкий. Но Швагенвагенс держал лицо, не выражал свое недовольство никаким образом. — Не так уж далеко, короче, тебе. Прихваченный паспорт пригодился, без него Густава не пустили бы за компьютер. Появился доступ к медленному железу с плохим интернетом, который порой зависал. Но подросток не думал о том, что это всё старое, как говно мамонта. Это технологический прорыв по меркам его времени. Он сидел, боязно поглядывая в экран черного монитора, где тускло виднелось его же испуганное лицо. Если нажмет не туда, он сломает робота. Это же дорогая, умная, чувствительная техника. — «Итак. Как это включить?»