ложь

      Виновный. Он был виновен. Но он не хотел жить с этим, он не мог жить с этим. В полной темноте Уилсон очнулся. Он не мог сказать, прошли ли минуты, часы или даже дни, не чувствовал времени. В черепе пульсировало, кровь стучала в ушах. Каждое движение тела причиняло ему боль, каждый поворот головы посылал молнии сквозь череп. Он чувствовал себя несчастным, стонал от боли. Затем над его головой засиял яркий свет, заливая комнату. Уилсону показалось, что освещение прожигает его сетчатку, но когда его глаза привыкли к внезапному яркому свечению, он узнал Хауса, стоящего посреди комнаты. — Как ты мог? Уилсон закрыл глаза, не мог смотреть на своего лучшего друга, потому что его глаза говорили о глубоком, глубоком разочаровании, которое он испытывал. Хаус не мог винить его, он заслужил презрение, которое ударило его, как ледяной ветер. — Ты бы сделал это по-настоящему, не так ли? Ты бы оставил меня в покое?! Уилсону хотелось заткнуть уши, чтобы избежать рева Хауса, его истинных слов. Его разбитое сердце сжималось в груди, пока он не подумал, что одной боли достаточно, чтобы убить его. Слезы уже текли по его лицу, и он больше не пытался их остановить. Закрыв глаза и уши, Уилсон обнаружил себя вскоре после того, как признался Хаусу во лжи. Мысленным взором он видел себя с заряженным пистолетом в левой руке, готовым выстрелить прямо сейчас, и предназначенным только ему. И он услышал свои собственные слова, словно эхо в ушах. — Я виновен, Хаус. И вот он поднял руку, держа в ней пистолет, и, конечно, он был готов закончить свое существование на этой земле. Уилсон не знал, куда приведет его смерть, но надеялся на искупление, на место без мучений, даже если оно означало бесконечную пустоту. Место без чувства вины. Уилсон неохотно открыл глаза, повернул голову и посмотрел на Хауса. Чем дольше он смотрел на него, тем яснее проступали на поверхность многие ужасные подробности его переживаний. Уилсон вдруг осознал, как покраснели его глаза. Он часто наблюдал это у своих пациентов, их родственников и друзей, когда они выносили свою самую глубокую, сокровенную боль через потоки слез на поверхность. Но Хаус.Хаус, он никогда не видел его плачущим. — Скажи мне только одну вещь, Уилсон. Только одно: тогда ты можешь идти, куда тебе заблагорассудится! Его слова были болезненными, но он заслужил их. Джеймс получил свое наказание за ложь, за страдания, которые он причинил своему другу. Он молча кивнул. Хаус подошел ближе. Его хромота была огромной, с каждым шагом он опирался почти всем телом на трость, которая грозила лопнуть от напряжения. Друг остановился перед ним и посмотрел ему прямо в глаза. — Почему? Вопрос, ответ на который знал только Уилсон. Тайну, которую он так тщательно хранил, хотя в конце концов она была раскрыта. Но не было никакого смысла цепляться за Хауса сейчас, пытаясь сохранить с ним все, что было. Его ложь была разоблачена, его план провалился, его жизнь была разрушена. Хуже уже не будет, когда он расскажет Хаусу о том, что мучает его изо дня в день. Что заставило его захотеть покончить с собой? — Я кое-кого убил. И он начал рассказывать о днях, прошедших несколько месяцев назад, которые принесли жестокий поворот в его жизнь. И пока он говорил, ему казалось, что он снова здесь.

***

      Прохладным темным вечером более полугода назад Уилсон прогуливался по улицам Нью-Джерси. Возможно, он не был полностью удовлетворен своей жизнью, поскольку все его браки потерпели неудачу, а его дружба с Хаусом была проверена бесчисленное количество раз. Но даже если его жизнь не походила на что-то необычайно интересное, он не был несчастлив в долгосрочной перспективе. В тот день до его ушей донесся крик, такой пронзительный, такой испуганный, что у Уилсона кровь застыла в жилах. Крик о помощи, точно такой же, какой можно было услышать только в фильме ужасов. Пока ужасный ор еще обшаривал кости и шею онколога, Уилсон уже осматривал местность. В это время улицы, по которым шел Джеймс были уже не очень оживленными, не говоря уже о многочисленных переулках, некоторые из которых даже не были оборудованы уличными фонарями. И именно в таком переулке Уилсону через пару мгновений открылось ужасное нападение, какого он никогда не видел в реальном мире. Там стоял мужчина, выше и спортивнее Уилсона, хватая руками молодую женщину, которую он загнал в угол и угрожал ей сжатым кулаком и приглушенным голосом. Уилсон пришел в ярость, когда обнаружил смятую блузку женщины, на которой, по-видимому, уже были расстегнуты две верхние пуговицы. Через несколько секунд он понял, что происходит, и его мозг переключился без задней мысли, его разум пропустил мгновение, когда он бросился к нападавшему и его жертве и использовал момент неожиданности, чтобы схватить мужчину сзади и оттащить его от женщины. Уилсон не был склонен к насилию. Строго говоря, он всегда умело избегал конфликтов и избегал всяких физических столкновений, потому что не был ни сильным и натренированным. Причина, по которой он все-таки решился вмешаться и вести себя необычно в тот день, была в значительной степени вызвана очень острым разговором с пациентом. Бедная, уже наказанная душа со слезами на глазах рассказывала ему о прожитых ею мучительных днях, когда над ней надругался родственник. Уилсон не мог понять, как это может загонять людей в такие бездны, и еще меньше он понимал, как можно погубить эти несколько лет для молодого человека, которому позволено прожить слишком короткую жизнь. Если бы этот разговор не состоялся в тот день, Уилсон, возможно, остался бы уравновешенным и спокойным, вызвал бы полицию и, возможно, вмешался бы только устно, чтобы выиграть время. Но именно его глубокая жалость взорвала все предохранители в его мозгу, и изменила его жизнь с этого момента. Сжав кулак, он нанес нападавшему сильный удар в лицо, от которого даже его собственные лодыжки загорелись. Он смотрел в безумные глаза преступника и не чувствовал ничего, кроме глубочайшей ненависти, гнева и презрения к незнакомцу. Мысленно, он был со своим страдающим пациентом, когда бросился на высокого амбала, повалил его на землю при малейшем признаке слабости и схватил за горло обеими руками. В гневе Уилсон не заметил, что его противник едва защищался, хотя, вероятно, ему было бы легко победить Уилсона. Не обращал он внимания и на то, что его жертва, падая, ударилась головой о булыжник дорожки, оставив после себя следы крови. Только через несколько секунд крепкая хватка его сведенных судорогой рук ослабла, и он встал. Незнакомец остановился, а женщина, которую спас Уилсон убежала. Теперь он был один.

***

— Я не вызывал «скорую». Наверное, втайне я хотел, чтобы он умер. — Его слова звучали тихо, но они сопровождались регулярными рыданиями, которые невозможно было остановить, потому что рассказ о его ужасном возмущении разрывал его ноющее сердце на тысячу кусочков. Он ненавидел себя, он ненавидел себя так сильно. Он ведь отнял у кого-то жизнь. — В какой-то момент кто-то должен был его найти. Судьба - настоящая сволочь, потому что его, конечно, отвезли в Принстон-Плейнсборо на вскрытие. — Он услышал свой саркастический и горький смех, хотя ничего смешного в этой ситуации не находил. Вероятно, это была всего лишь отчаянная попытка сохранить самообладание. — Я нашел отчет, и он показал, что мужчина, вероятно, находился в состоянии наркотического опьянения. И снова он почувствовал, как тысячи крошечных иголочек вонзились ему в грудь. Конечно, наркотики и алкоголь никогда не были оправданием, но это осознание украло последнюю отчаянную мысль Уилсона о том, что его жертва не заслуживает смерти никаким другим способом. Отчет о вскрытии показал ему то, что он уже знал: он был убийцей.       Некоторое время между ними царило леденящее молчание. Хаус за все время своего рассказа не издал ни звука. Он просто стоял, тяжело опираясь на трость и пронзая Уилсона взглядом, который он никак не мог понять. Но на этот раз он не возражал против гнетущей тишины, потому что знал, что больше ему нечего сказать. Грег ничего не мог сделать, чтобы облегчить свою совесть, очистить руки от крови, которая была на них. По этой причине он не обращался к своему лучшему другу все эти месяцы, потому что знал, что это не сработает. Был только один путь к спасению. Оставалось только последнее средство. — Тебе следовало обратиться за профессиональной помощью. Теперь к глубокому горю присоединился яростный гнев, который заставил Уилсона резко сесть на кушетке. Перед глазами сразу все потемнело, в голове пронесся оглушительный рев, но он не обратил на него внимания и закричал так громко, как, наверное, никогда еще не кричал. — Неужели ты думаешь, что я сам не додумался до этого?! — сердито возмутился он. Его зрение прояснилось, и когда он смог сфокусировать взгляд на Хаусе, смертельный огонь вспыхнул в его обычно спокойных карих глазах. — Но что мне было делать? Представиться убийцей перед психотерапевтом? — Строго говоря, это было не убийство, самое большее. — Заткнись, Хаус! — вслух он оборвал его. Его друг сразу замолчал. Его рот все еще был открыт, но он замолчал. Неконтролируемый гнев Уилсона, казалось, произвел впечатление даже на холодного диагноста. На несколько минут в комнате снова воцарилась тишина. Уилсон снова отвел взгляд, уставившись в пол перед собой, но его глаза не были сосредоточены на определенном месте, на самом деле они смотрели в пустоту. Пока Хаус не заговорил снова. — Насколько я понимаю, ты хотел искупить свою вину. Тогда для чего вся эта ложь? Уилсон глубоко вздохнул и начал объяснять. Самоубийство само по себе, как он считал, было эгоистичным предложением. Вы можете подумать, что умирающий страдает больше всех, но на самом деле умереть было ужасно легко. Но справиться со смертью любимого человека - задача, на решение которой может потребоваться вся жизнь. Однако, бескорыстия Уилсона было недостаточно, чтобы отвергнуть его план. Всё же этого было достаточно, чтобы придумать что-то, что, по его мнению, было бы проще всего принять для всех участников, но особенно для Хауса. После смерти Эмбер, Хауса терзало чувство вины. Хотя он не был виноват, прошло достаточно времени с того момента, но диагност все ещё терзал себя ненужными обвинениями. В конечном счете, это событие нанесло ему серьезный ущерб. После самоубийства Катнера, Хаус потратил несколько часов, пытаясь найти улики, которых там не было, выслеживая убийцу, которого никогда не существовало. Его сводило с ума то, что он не предвидел самоубийства своего сотрудника, и, даже если он не признавался в этом открыто, он страдал в результате. Уилсону хотелось умереть, но он хотел избавить своего друга от еще одного подобного опыта. Поэтому он составил свой диагноз, сфальсифицировал снимки и даже нанял друга пациента, чтобы тот манипулировал магнитно-резонансной томографией, которую Хаус сделал ему. Он верил, что если умрет от неизлечимой болезни, Хаусу в конце концов будет легче смириться и оставить прошлое в покое. Двойная, потенциально смертельная доза химиотерапии была первой попыткой покончить с собой. Он твердо полагал, что этого будет достаточно, соответственно, он был не готов, когда его тело выдержало терапию. Со второй попытки он отказался от всех дальнейших методов лечения и решил продержаться пять месяцев, а затем умереть «от рака». Просто этот Хаус останется с ним до самого горького конца и в какой-то момент поймет, что Уилсону не становится хуже, он об этом не думал. И вот теперь они сидели здесь. Тем временем на диване рядом друг с другом, хотя и на максимально возможном расстоянии, потому что, видимо, нога Хауса больше не могла терпеть стояния. — Мне очень жаль, — закончил свое объяснение Уилсон и закрыл заплаканное лицо руками. Слов было недостаточно, чтобы сказать Хаусу, как сильно он сожалел о своей лжи теперь, когда увидел ее масштабы. Уилсон обмяк, каждый мускул его тела ослабел, чувствовал он себя ужасно, все переворачивалось внутри, это было видно и снаружи, по его позе, которая показывала все невооружённым глазом: руки были сложены, голова лежала на них, а сам он сжался, как будто закрылся от мира. Он сдался, и поэтому для него больше не было проблемой выплеснуть хаос своих чувств во всем его уродстве. Пока Хаус не придвинулся к нему поближе, взял его за сгорбленную спину и крепко обнял. Он не произнес ни слова, но тело Уилсона затопила волна тепла и сострадания, о которых он мечтал уже много месяцев. Впервые он поверил, что его боль можно облегчить. — Я тебя не отпущу, Джимми.