одиночества и новые встречи

      Джим остался один. Плевать, что так думает лишь он. В голове тот никак не мог понять, как так получилось. Недоумение было таким странным, что на вкус оно ощущается каким-то соленым яблоком, однажды испробованным парнишкой в качестве занятного эксперемента. Но это не отменяет того факта, что его бросили: отец Хокинса оставил своего сына совсем одного с тяжелой изнурительной ответственностью за трактир в холодную мерзлую зиму. Одна фигурчатая снежинка приземлилась на горячую от слез щеку, раскрасневшуюся от сильного мороза, и растаяла, стекая по подбородку вместе с горестными крупинками боли. Знакомый голос подозвал его к кухне, прося ополоснуть посуду.       Джиму все еще больно, что с ним так поступили. Мама вообще никак не отреагировала на такое болезненное расставание отца и сына, предпочтя оставить все как есть, хотя должна была его поддержать, чёрт побери. Хотя бы нежные объятия могли дать так многое, а ты отговариваешься тем, что у тебя где-то важная работа помимо содержания трактира. Хах.       Где та поддержка, которая ему сейчас нужна?       Где его счастливое детство, которого у него не было?       Да, хоть у него и были трудности и скудное жилье, но рядом находились хоть какие-то родные души. Хокинс даже опустил тот факт, что вместо беготни с друзьями он проводил время за помощью в трактире, где катастрофически не хватало работников. Сейчас, пожалуй, можно почувствовать себя круглым сиротой несмотря на то, что у него есть и мать, и отец. Погодите-ка, мысли слишком скомканные и странные, как будто их чертит сумасшедший своей дрожащей рукой. Их стоит забросить куда-подальше, чтобы наконец выбраться из раздумий в голове несчастного мальчика. Но даже в текущий момент паренек все равно не верил, что такое происходит с ним, и он нервно намывал одну и ту же тарелку, то и дело оглядываясь на входную дверь. Мимо сновали посетители, уходили и приходили люди, заносящие в их маленькое заведение столь большое количество снега; кто-то что-то говорил, суетились дети, вытирающие свои носы, а Джим терпеливо выжидал конца смены, чтобы уйти на улицу. (Хоть у него и имелась лишь рваная курточка с едва согревающими ноги штанами, ему было все равно)       … И наконец все закончено: посетители ушли, трактир закрыт, а Джим свободен. Он выходит из здания, выдыхая кудрявое облачко пара, напоминавшее маленькое приведение, и проходя по заснеженной дороге, чуть почесывая свои стопы сквозь ткань твердых сапог, видит Ливси, насвистывающего веселую песенку.       — О, здравствуй, Джим! Почему ты здесь в такое время? Снова хочешь заболеть?       — Не-е-ет, доктор, все немного иначе. Прогуляться хотел. — вяло проговорил Хокинс, уводя взгляд куда-то в сторону. — Можно я пройду?       — Постой-ка! — Ливси развернул его к себе, тянучими движениями запястий, зазывая к себе и прижимая к своей груди, обнимая мальчика. — Я вижу, что у тебя что-то не так! Ты плачешь!       — Да не плачу я, все хорошо, что вы, доктор? — Джим, уже тихо всхлипывая, с тяжестью в голове отвечал на его вопросы, носом уткнувшись в его старый пиджак. —Все отлично…       — Я видел твоего отца неподалеку, он выглядел злым и недовольным, а еще про что-то ругался, сжимая кулаки. Ну и ты тут грустный. Естественно, что вы с ним поссорились.       — Не поссорились, — подправил фразу мужчины Джим. — Просто он ушел, меня же оставили одного, понимаете? Что мне делать? Папа покинул нас, а маме я вообще не нужен. Хоть меня нет, хоть есть, ей нужен будет лишь помощник. Да и она повиновалась слову отца… Доктор, что мне делать? —переспрашивал голос. Плечи парнишки нервно подергивались, и Хокинс беззвучно заплакал. — Я не хочу там оставаться, но и уходить тяжело!       — Сначала успокойся! Не нужно плакать, все будет отлично! — рука поглаживала худые плечи. — Ты только подумай о хорошем, и оно обязательно сбудется.       — Л-ладно?       — Ну и хорошо, мой юный друг! — во все свои тридцать два зуба улыбнулся Ливси. —Давай-ка ко мне? Ты, кажется, замерзаешь. — предложил тот, усаживая кротко кивающего мальчишку на плечи. — А еще бы тебе не помешало отдохнуть, все руки в мозолях. Разве не больно?       — Вроде не болят. Их путь был быстр и недолог.       — Фух!.. Мы так быстро пришли!       Перенести легкое, но складное тело двенадцатилетнего мальчика, было очень простым делом для такого сильного и быстрого доктора, разразившегося своим громким заразительным смехом, от которого бедняга неслышно посмеивался, прикрыв ладошкой рот. Дэвид выдохнул, нажимая на затылок мальчика, чтобы пройти через дверной проем без лишних шишек на голове, прошел в маленькую комнатку и положил его на кровать, устроившись рядом с ним. Даже через свой толстый камзол старший чувствовал расстройство и грусть, исходящих от юной души, и приобнял его, стараясь успокоить мягкими нежными поглаживаниями, скрыв свое недовольство на взрослого Хокинса, так бессовестно позволившему своему сыну так грустить и убиваться из-за своей выходки.       Тот, конечно, был далеко-далеко, и не мог об этом догадываться, но если бы он стоял рядом с ними, то его бы прожгло всеми теми чувствами, что испытывал Ливси. Джим не достоин такого, малец заслуживает лучшего. И раз его собственная семья не может дать ему любви и заботы, то это сделает Дэвид. Он, ни капли не колеблясь, протянул мальчику руку.       — Ну что, Джим, я тут подумал о кое-каком решении, которое может тебя порадовать или же огорчить…       — О чем же, доктор? — Джим уже успокоился, полусидя на матраце и глядя в одну точку. — О том, чтобы попросить отца вернуться? Или оповестить мою маму о том, что мне будет лучше в приюте?       — Нет, малыш, не об этом. Я проанализировал все происходящие с тобой события, и теперь хочу предложить тебе быть моим помощником… и названым сыном. Как тебе идея?       — З-звучит отлично. — доверие и сердечная доброта Ливси перетянули чашу весов в свою сторону, и юноша через пару мгновений, только заслышав приглушенный голос старшего, был готов уйти вместе с ним, отбросив неподалёку свою тоску по дому. — О, вы так добры ко мне… — его глаза загорелись, и он прослезился, закрываясь рукавом. —Почему же?       — Потому что я люблю тебя, Джим. — он смахнул слезинку, с нежностью взяв его за руки. — Люблю так, как мог бы любить своего сына, коим ты сейчас мне являешься!       — Д-доктор!       Радость и осознание того, что его понимают, загорелись в его груди, распространяясь по телу ярким пламенем счастья. Однако уставший разум просил сна. Хокинс зевнул, расслабляясь и закрывая глаза. Уже наутро он проснется, будучи завернутым в одеяло, раскроется и выглянет в окно, прищуриваясь от яркого блеска свежевыпавшего снега. В трактире он обнаружит записку матери, в которой будет сказано о резком уходе женщины по «уважительным причинам». Она обещала вернуться, но и парень, и бывшая хозяйка трактира понимали, что больше не увидят друг друга. Юноша, взявший под руководство бывшее заведение своих родителей ощутит большую ответственность, поймет, что теперь все будет иначе…       У него наступил новый период в жизни. Трудный, но легко преодолимый с тем, кто его точно поддержит.