Тьма

      — Я дома! — кричит Канзаки, хлопая дверью, — Хотя да, чего это я вдруг? — добавляет уже тише, снимая обувь.       Коридор в её квартире тёмный и длинный, прямо как врата в перерождение, где ночами в конце зажигается свет ванной комнаты. Ноги касаются мягкого ковра. Аой неспешно переодевается в домашние синие спортивки и, не ужиная, выходит на балкон с пачкой сигарет.       Солнце неспешно скрывается за горизонтом и гранеными краями других многоэтажек, окрашивая небо в багровые тона. Канзаки глубоко затягивается, раздвигая ветки винограда и наблюдая за играющей на площадке детворой. Настроение отвратное.       Сегодня ей пришлось буквально выкинуть за двери одного буянившего мужчину; другому, который задрал юбку официантке в её кафе своими грязными руками — дать промеж глаз железным подносом и узнать, что зарплату таки никому не выдали. Даже частями. Даже недостачу за прошлый месяц.       — Это всё больше напоминает девяностые, да, Жора? — обращается она к притаившемуся в углу кактусу, что, вообще-то, неплохо было бы полить, — Не хватает только перестрелки в центре.       Если так подумать, Канзаки уже давно не шестнадцать и Аой не романтично наивна в своём реализме. У неё волосы до плеч, которые неизменно собираются в пучок железной заколкой, в сумке — нож для мяса, а во внутреннем кармане или за поясом — незарегистрированный пневмат. Ей уважительно кланяются в полицейском участке и не самых благополучных районах. У неё на плечах всегда что-то белое — диплом медика она таки получила, и маленькое неприметное кафе возле проспекта.       Ей тридцать и будущее всё ещё окутано туманом неясности. Тем временем Канао собирается подарить Танджиро второго ребёнка, Незуко вот-вот выйдет замуж за богатого немца-бизнесмена, Даки в городе держит небольшой бордель, где Агацума по средам и пятницам работает стриптизером. Иноске… Иноске упорно лезет вверх по карьерной лестнице в Ямагучи-куми и, по-правде, уже добрался вершины.       — И где же мы свернули не туда? — в никуда интересуется она, впрочем, ни капли не жалея о принятом решении.       Нет, конечно, Иноске ведь не идиот — он предлагал ей отступить назад, пока была возможность, и не гробить свою жизнь. Вот только — чему-чему — а отступать Канзаки не учили. Да она никогда и не собиралась, всегда доводя дело до логического конца. Аой не бросала обещаний на ветер. Самое верное доказательство этому — тонкий шрам под рёбрами и семнадцать трупов в одном из грязных переулков. Руки по локоть в чужой крови и пять пуль из корчащихся в агонии на деревянном полу тел.       Двери квартиры Канзаки всегда открыты им — этим невыносимым проходимцам, что при каждом визите в дом Ямагучи приветствуют её не иначе как глубоким поклоном с благоговейным «Тамахиме-ане-сан». А кумичо Шинода всегда приглашает Аой разделить с ним чашечку жасминового чая, иногда представляя своим гостям как дорогую внучку — хотя кровным родством там и не пахнет. Ирония.       Когда она идёт по коридорам, встречные якудза выстраиваются по сторонам, выражая почтение, будто перед ними необычная женщина, чёрный медик, а самая настоящая хозяйка поместья. Возможно, от того, что больше половины этих ребят она буквально вытащила с того света вот этими вот тонкими хрупкими руками.       Но Аой не спрашивает, потому что — ах, наивность — не хочет влезать в это ещё больше, чем уже есть.       Потому что знает ответ.       Кумичо не молод, а родных детей у него так и не нашлось.       И только Молодой Господин Дикий Зверь всё чаще мелькает за его правым плечом на официальных встречах. Пока каждый в городе вспоминает, что таинственная Кэноичи Тамахиме точнее, чем слова и взгляды, метает скальпели в чужие тела.       Никто из сунувшихся к ней живым не возвращался.       — Кто бы мог подумать, — выдыхает Канзаки, не глядя туша сигарету в забавную пепельницу-лягушку.       Солнце медленно дотлевает, тихо скрываясь за панельными домами, и дети постепенно разбредаются по домам, окрикиваемые родителями. Её остались у подножия Казбека, чёрно-белое изображение, которого она теперь гордо носит на спине. Постепенно гаснут окна. Ночное полотно неба покрывается тысячами тусклых звёзд, что невозможно с доподлинной точностью разглядеть через яркие городские огни. Созвездия, Плеяды, Млечный Путь — ничего из этого Аой не видит, не может видеть.       Прохладный ветер касается кожи, когда в дверь квартиры глухо стучат. Канзаки бесстрашно проходит по тёмному коридору, оглядываясь на электронный циферблат — оказывается, уже двенадцатый час. Кактус так и остаётся неполитым.       На пороге её квартиры стоят семь мужчин, окровавленные и с оружием в руках. Аой это не пугает, потому что она знает их всех.       Потому что никто не посмеет придти к Ане-сан Ямагучи-куми, кроме них самих.       — Какого хера вместо главного дома мы припёрлись к какой-то шалаве на квартиру? — спрашивает новенький рыжий паренёк, нервно прокручивая в руках нож для сашими.       — Закрой хлебало, щенок, — рыкает на него Акита, тот самый младший мальчишка из их когда-то школьной банды, склоняя голову свою и чужую, — И прояви должное уважение. Простите, Тамахиме-ане-сан.       Канзаки только улыбается, вспоминая как с боем и матами вытаскивала этого мальца из СИЗО Сабито-куна. Ей плевать на оскорбление — воспитательную беседу не единожды проведут и без её участия. А потом замечает повисшего на чужом плече бессознательного Иноске, немедленно затаскивая весь скоп в свою тёмную обитель.       Кухню заполняет яркий холодный свет фосфорной лампы, чайник и кастрюля с инструментами закипают на плите, пока Аой оценивает повреждения. «Девяностые всё-таки вернулись, перестрелка в центре состоялась, » — усмехается она мысленно, вкалывая обезбол одному из незадачливых новичков, что схлопотал пулю в плечо.       Время течёт так же быстро, как чужая кровь по её рукам, столу и немного по кафельной плитке. Сшитые раны перевязаны, суставы вправлены, на железном подносике лежит одна единственная пуля и несколько кусков стекла. Чей магазин попал под раздачу она узнает завтра из новостей.       Аой размещает ребят на футонах в зале, давая возможность старшим успокоить прошедших боевое крещение новичков. Слава и признание ей не интересны — главное, чтобы никто не полез под ноги к Хашибире. Тогда их глотки вскроются быстрее, чем трясущаяся бутылка шампанского.       Сама Канзаки возвращается в кухню, успевая как раз к тому моменту, когда незадачливый пациент с подозрением на сотрясение открывает глаза.       — Я в раю? — непривычно спокойно спрашивает Иноске, фаталистично развалившись на гранитной поверхности.       — Нет, — мягко отвечает Аой, присаживаясь на столешницу напротив, — Это мой кухонный стол.       — Хах, — невольно усмехается мужчина, он уже мужчина. И эта мысль не даёт ему покоя несколько месяцев, если не лет — что он за мужчина, коль не может подарить своей женщине обычного человеческого счастья?       Они сидят в тишине, освещаемые лишь тусклым, мерным, тёплым светом настольной лампы, что пережила больше их всех вместе взятых. Часы тикают в полумраке, перекрывая гул копошащихся в соседней комнате ребят из семьи. Где-то за окном поют сверчки и слышится как колёса товарного поезда отбивают заученный ритм.       — Канзаки, — едва слышно выдыхает Хашибира, поворачивая к ней голову, — Аой, ты выйдешь за меня?       Она замирает соляной статуей, осознавая только что услышанное. Никто из них никогда не говорил о собственных чувствах напрямую — в их патовой ситуации это непозволительно. Кто-то всегда на грани, всегда подле смерти, всегда может не вернуться из тёмного переулка. Будущее для них — та самая прославленная русская рулетка.       Выстрелит или нет.       Живы или мертвы.       — Не время, — качает головой Канзаки, скрывая глаза за иссиня чёрной челкой.       Ей, на самом деле, очень хочется.       Нестерпимо.       — Я скоро стану кумичо. В этом ноябре, — отвечает ей Иноске и тянет руку. Ладонью вверх, — Всё закончится, Аой. Свадьба, дети, дом. Правда, не совсем такой, как мы представляли. Да и семья у нас будет побольше и несколько шумной. Возможно, даже надоедливой, но я буду с тобой.       «Я люблю тебя, » — невысказанные слова висят в воздухе.       Как в их первый поцелуй на песчаном кряже средь соснового леса.       Как в тот раз, когда она стояла средь маргинальных рож в праздничном бело-синем кимоно, а он не мог отвести взгляд.       Как, когда Аой сжимала его шершавую руку перед железными воротами тюрьмы.       И как в момент долгожданной встречи, спустя три горьких года.       Натянутой струной между ними двумя.       Искрой.       Умирающей звездой.       И всё либо засияет немыслимым ярким светом, либо сгинет в непроглядной черноте горизонта событий.       И Канзаки тянет руку, аккуратно вверяя ему свою жизнь, надежды и мечты.       Их ладони мягко соприкасаются.       Мир замирает в этом моменте, останавливаясь плёночным кадром рыжего света.       — Хорошо, — улыбается Аой, — Иноске.