Часть 1

Шура приходит домой и, даже не разуваясь, юркает серой тенью в спальню. Соловей борется с собой и выжидает несколько минут. (Ему надо побыть одному, наверное.) (Пахнет нагретым камнем и кровью.) (Ему совершенно точно нельзя оставаться в одиночестве.) Соловей дверь приоткрывает, тихонько пробует: — Шур? На полу валяются грязные кроссовки (на улице лужи после утреннего дождя), сам Шура сидит на кровати, сжавшись в комочек. Его не видно даже, спрятался в любимую толстовку с головой, как черепашонок в панцирь — не достанешь. Соловей шлепает босыми ногами по мокрому полу и садится рядом с ним. Тянется капюшон снять, но слышит невнятный звук (рычание? мычание? что-то очень грустное и одинокое) и отдергивает руку. Иногда Шуру трогать нельзя, даже если очень хочется. Только быть рядом. Гра-ни-цы. Они сидят так в полной тишине до самой ночи. Соловей пару раз заводит разговор о чем-то отвлеченном, но натыкается на стену чужого безразличия и оставляет попытки. Кукушка из настенных часов в гостиной возвещает полночь. — Шур, тебе бы спать лечь. Поесть и потом ложиться. С утра же на пары, да? — Ни звука, ни движения в ответ. — Ты знаешь, что я легко могу тебя заставить сделать что-нибудь. Ты даже своими руками бутерброд нарежешь и съешь его. Соловей может — но не хочет, до последнего не хочет применять к Шуре магию. С самого начала у них все строилось на взаимном уважении и доверии. Будет глупо предать их. — Шура, — Соловью нравится звать его по имени и нравится, что другим так нельзя. Это тешит какое-то чувство внутри, похожее на самолюбие. Откуда бы ему взяться? — Шура, не закрывайся, только не от меня. Я не желаю тебе зла. Хриплое "воды" Соловей едва слышит, так тихо Шура это произносит, словно одними губами. Он встаёт и приносит с кухни нераспечатанную бутылку, которую на днях купил сам Шура. Шуре приходится вытащить наружу ладони, чтобы взять бутылку. Бинты неправильно белеют в темноте комнаты. Явно заматывал сам, да еще и впопыхах: тут пропущен участок кожи, тут бинт распустился. Соловей отмечает это все ненароком, пока наблюдает, как Шура скручивает крышку, отбрасывает куда-то на подушку и прилипает к горлышку. Это очень напоминает кое-что, и Соловей не удерживается от смешка. Шура проливает на себя несколько капель, рукавом толстовки вытирает губы. Смотрит исподлобья. — Что смешного? — Вспомнил твою инициацию. Ты тогда тоже страдал от жажды и в итоге осушил все запасы питьевой воды библиотеки. Шура снимает капюшон, закатывает рукава до локтя, трет кончик носа. — Да, было дело. Ты тогда был со мной. — Я и сейчас с тобой, Шур. Я здесь, ты не один. Ты не должен справляться в одиночку. Соловью хочется верить, что он подобрал правильные слова, что они не напугают Шуру, что позволят ему отпустить себя и прожить негативные эмоции. Соловей знает, что их нужно проживать, читал, но он не знает — как. Шура допивает остатки воды, трещит сминаемой бутылкой — и внезапно его прорывает. Сначала вздрагивает мелко плечами, пальцами хрустит, а потом Соловей видит, как по его щекам стекают тяжёлые и крупные капли, одна за другой. Он подсаживается ближе, сгребает Шуру в охапку (очень хочется закрыть его крыльями от всего мира и драться до последней капли чернильной крови, защищая), пальцами зарывается во взлохмаченные волосы. — Мне поговорить с Маргаритой? — спрашивает Соловей, уже зная ответ. Нет. Конечно же, нет, Шура справится сам. Ему так проще даже, когда Маргарита налетает на него с обвинениями и кулаками — огненная, эмоциональная, разрывающаяся от гнева и слез. Она не хочет по-настоящему причинять вред Шуре, только выместить всю боль на том, кто и слова против не скажет, лишь примет покорно. Соловей боится, что если бы она хотела убить — Шура бы не сопротивлялся. Свитер Соловья весь промокает от чужих слез, но он не выпускает Шуру из кольца рук, пока тот не отплачет все то, что носит внутри себя и не доверяет никому другому. Вскоре он засыпает, и Соловей, уложив его головой на подушку, уходит на кухню — хочет попробовать приготовить Шуре бутерброды на завтрак.