13.

Пожалуйста, только живи, ты же видишь: я живу тобою. Моей огромной любви хватит нам двоим с головою.

"Но даже если нет, я просто хочу, чтобы ты улыбнулась. И я надеюсь, что эти маленькие подарки, которые, увы, не облегчают твою боль даже на мизерный процент, все равно заставляют тебя хотя бы немножко улыбаться. P.s.: твоя улыбка — это лучшее, что я видел в своей жизни." — гласила записка его почерком в очередном огромном букете цветов. С момента получения первого прошло уже три дня — это было на утро после их ночного разговора, при воспоминании которого сердце всё ещё билось в конвульсиях, а по вечерам приходилось заливаться слезами от огромной обиды и некоторого облегчения. Первые были красно-белой композицией больших, пышнейших, как зимний закат на снегу, роз и Юлия сейчас с усмешкой вспоминала, как подруги в их чате через считанные минуты уже нашли сайт, где он заказывал букет и его стоимость. — Юля, букет стоит 12 тысяч 90 рублей. Ну это так, к сведению, — продиктовала одна в голосовое, — тебе сайт скинуть где брал? Вторым были 75 жёлтых, как майское солнце, тюльпанов, которые по данным подруг были заказаны уже с другого сайта. А третий Юлия получила только что — проснувшись в 9 утра от очередного звонка в дверь. Что самое интересное — она почему-то никогда не видела курьера, и это было очень странным. Крайний насчитывал 101 красную розу и губы расплывались в широкой и совсем немножко счастливой улыбке. Соединяя между собой все три записки из каждого букета, Навальная сложила мини-текст, написанный рукою мужа на белой бумаге (даже почти каллиграфически и с огромнейшим старанием, а ещё, наверняка, огромной любовью): "Привет, котёнок. Я очень сильно тебя люблю и очень сильно раскаиваюсь. Мне правда стыдно за всё, что я сделал. Ты мне невероятно нужна." "Я бы безумно хотел, чтобы ты дала мне возможность поговорить с тобою и искупить свою вину, потому что я мечтаю о твоём прощении". "Но даже если нет, я просто хочу, чтобы ты улыбнулась. И я надеюсь, что эти маленькие подарки, которые, увы, не облегчают твою боль даже на мизерный процент, все равно заставляют тебя хотя бы немножко улыбаться. P.s.: твоя улыбка — это лучшее, что я видел в своей жизни." Как красноречиво. Совсем не в манере Алексея. Но в каждой буковке было видно, что он сам ломал над этим текстом голову. И эти ласковые прозвища типа котёнка заставляли ощущать приятную волну жара в низу живота. А ещё подле букета стояла странная коробочка, до которой она пока не дотрагивалась, вчитываясь в текст со слезами на глазах и разбирая каждое написанное там слово. Я так счастлива хотя бы оттого, что я ему не безразлична. Что я ему действительно нужна. Но ложь... я не могу быть уверенной. Однако после того их диалога, Юля не то, чтобы расцвела, она стала как-то спокойнее, пыталась налаживать душевное равновесие, моментами чувствовала некую окрылённость в некотором смысле, ощущала себя немножечко нужной нужному ей человеку. Но как только в голове всплывал тот вечер на кухне, сердце снова разлеталось, а на душу осыпался горький осадок, оставаясь комом в горле. Букеты было получать несомненно приятно. Но каким образом это могло перекрыть её душевную боль? Он сам подтверждал в тексте — никаким. Но, может быть, он что-то попытается?.. всё-таки даже то, что он тратит такие деньги на мою улыбку — уже приятно. Пришло время дотронуться до рядом стоящей коробки и открыть её. Внутри — ещё одна продолговатая, махровая, чёрная коробочка с золотыми уголками. Сердце дрогнуло. Неужели он действительно запомнил?.. Как только Юлия распустила белую ленточку на ней и приподняла крышку, её глаза тут же засияли миллиардами искр. Она увидела внутри золотую цепочку с шикарной подвеской, которую заприметила ещё порядка двух месяцев назад, когда они с Алексеем гуляли по Торговому центру. И она знала, что эта вещь очень дорогая. Под этим украшением лежала очередная записка: "Я не забыл. Носи с удовольствием. Мечтаю тебя в ней увидеть. Очень люблю". По коже прошлись мурашки, пустота внутри заполнялась резкими волнами удовольствия, отбрасывая тени в самое сердце. Он не забыл, съездил и купил... прямо ту, которую я захотела. Уделил этому время и внимание.

***

Алексей перебирал бумаги на работе, бездумно их подписывая и даже не вглядываясь текст. Мысли были только об одном — надеюсь, она улыбнулась. Очень надеюсь. Надеюсь, что ей хотя бы немного понравилось... хотя бы что-то... — Всё! — кто-то в офисе сделал пару хлопков в ладоши, — Расследование абсолютно готово. Будете смотреть? — Да, давай, щас посмотрю. — Только это, — замялся юный парниша, подошедший к Алексею, — я очень старался замазать вам синяки под глазами. В следующий раз высыпайтесь хоть, что ли... — Ага, обязательно, — ухмыльнулся он в ответ. — А что, с видком всё так плохо? — Да не-ет, загримировали хорошо. Но... — Да он хочет сказать, что ты как алкоголик выглядишь! — выпалил Волков за соседним столом, допивая кофе и заливаясь смехом, — Стесняется просто, Лёх. — Как алкоголик? — монотонно продолжил Навальный, абсолютно не заинтересованный даже не в диалоге, а в нахождении здесь и где-либо вообще. — Ну да. Ты спишь хоть? Или бухаешь только? — Не-а, — резво сказал и поднялся из-за стола, — ну давай, показывай. Волков переглянулся со Ждановым. Это было так не похоже на Алексея... он всем своим видом, даже абсолютно безразличным голосом или действиями показывал, что всё происходящее ему не сдалось вообще. — Как досмотришь, — к нему подошла сзади Соболь, — соберём всех. Срочно покажу графики Умного Голосования. — А там что-о-о? — протянул А. Навальный с фальшивым интересом, только укрепляя в головах людей предположение о том, что ему всё равно. — А там ужас, Алексей, ужас. Наверное на работу нужно ходить чаще? Но он уже не слушал: включил смонтированное расследование. И даже не всматривался в него. Ни на секунду. Его не занимало ничего: ни работа монтажёра, ни сценарий (полностью прописанный М. Певчих, а должен быть прописанный им), ни локации, ни свои реплики и свой внешний вид. Он лишь зациклился на одной точке и смотрел сквозь, в абсолютную пустоту. В его глазах должен был отражаться монитор, а отражалась Юлия. В который раз. И это, кажется, было видно каждому. — Он сам не свой, — бормотала Ярмыш в другом конце кабинета. — Не то слово, — отвечал ей с протяжным вздохом какой-то коллега, — но это из-за жены. — Уверен? Он лишь кивнул и поджал губы. — Ну я видела на его обоях фото его жены... когда Волков брал его телефон. — Да-а, он же потом ушёл. А чё он с ней поругался-то? Кира пожала плечами, разводя руки. — Понятия не имею, но у них такие классные отношения были... он говорил, что чувства пропали и ему с ней не хорошо. — Ну, судя по всему, — к ним сзади подошёл Шаведдинов, положив руки на плечи девушки, — ему без неё не лучше. — Он вообще спит? Через несколько минут всем пришлось столпиться вокруг Любови с её графиком. Навальный стоял где-то вдалеке, подле стены, втыкая в телефон, прежде чем она не вытащила его к середине. — В общем! Мне аналитики сказали, что всё пока ЕЩЁ можно вырулить и выйти на очень даже хорошие результаты. Но нужно очень сильно стараться. Все покосились на Алексея. — Что-о-о? — Стараться, слышишь? — Соболь тихонько коснулась кончиком указки его макушки, — Тебе надо хотя бы приходить на работу каждый день. — И не уходить и психовать, — добавил Волков, смеясь. Я бы его убил... — И не игнорировать мои просьбы, когда я тебе с утра звоню! — послышался Жданов, — Ты же всё-таки не пришёл 3 дня назад... А вот перед ним я виноват. — Уставший был. Плохо было, — повёл плечами он. — Ну да, ну да... так, ладно, хорошо. В предыдущий режим возвращаться, конечно, не стоит. Но давайте каждый день хотя бы с 9 до 8, ничего сложного. И не отвлекаться, делать всё, что нужно. Агитировать, вытаскивать. После выходных нужно будет записать сразу 3 кусочка расследований за 2 дня, это вполне достижимо, если вот прям начать и не заканчивать. Так что к концу посмотрим, что по графикам. Но нам нужна прям дополнительная помощь, поэтому давай, Алексей, хоть что-то нам окажи. Ты, значит, основал, а всю работу разгребаем мы.

***

День прошёл не то, чтобы как в тумане — он был в смоге, мгле, кислотном дожде. Но Навальный в течение работы старался держаться. По крайней мере — он не шибко отвлекался. Расследование пришлось пересмотреть 4 раза, чтобы вникнуть в поверхностную суть; даже почту удалось разобрать процентов на 40%; график УГ был полностью изучен и повторён; а ещё пришлось взять работу на дом, которую стоило выполнить за выходные. Но это потом, об этом даже не стоит сейчас задумываться. Под покровом сверкающей ночи за окном можно было наконец становиться слабым и обезоруженным, снимая с себя фальшивую улыбку и заинтересованные глаза. Снова сесть в кресло, ожидая доставки еды и зайти в Телеграмм. Была в сети час назад... Холодные пальцы как-то сами потянулись к их чату. Последний диалог был аж месяц назад... поверить не могу. Алексей стал медленно выводить на клавиатуре то, что с удовольствием сказал бы в лицо. И говорил бы вообще каждый час, каждую секунду, каждое утро и каждый вечер. Так хотелось вновь излить все свои мысли, всю свою душу... "Привет, девочка моя. Надеюсь, что ты там не очень сильно грустишь из-за меня (мне очень стыдно). Завтра 30 августа и я поеду забирать детей, а мы с тобой так и не придумали, что скажем им... но я думаю, что об этом волноваться должен только я. Вспомнил, кстати, что наша годовщина 19и летия в браке прошла просто отвратительно — это ведь было ровно три дня назад. Даже представить себе не могу, как плохо было тебе, киса. Насчёт детей — в моей голове есть небольшой план, как я мог бы с тобой контактировать и общаться. Через них, конечно. Может, это звучит как-то эгоистично и коварно, но я не хочу, чтобы ты думала, что ты мне безразлична. Я просто хочу показать, что я люблю тебя и ты мне нужна. А ещё я хочу сделать кое-что, но не знаю, насколько сильно ты обрадуешься... с одной стороны, это покажет мои намерения, но с другой... И пока Алексей набирал этот текст, дрожа и волнуясь, прекрасно зная, что никогда не отправит его и просто сотрёт, Юлия получила сообщение в ТГ от подруги и, пока пролистывала все чаты, заметила знакомое Печатает... в их диалоге. Сердечко сжалось, прилив паники заставил кровь кипятиться в каждой клеточке тела. Вены пульсировали, дыхание оборвалось. В нёбе неприятно покалывало, плечи дрожали. Он... он мне что-то пишет? Это, наверное, по поводу детей? Но так поздно.. Боже, что же там так долго? Она зависла в их диалоге и порядка 7и минут просто наблюдала за тем, как строка Печатает... никуда не уходила. Это казалось очень странным, а с каждой секундой волнение всё больше прогревало сердце и виски. Ну что же он там так долго может печатать?.. А он всё никак не останавливался: изливал каждую крупицу своей боли и души на дисплей, в их диалог, словно адресовывая, но не доставляя. ...стороны — я не уверен в твоей реакции. Хотя, конечно, если я хочу просто иметь возможность обнимать тебя, я должен что-то делать. Мне так стыдно за то, что я вообще устроил всё этого с самого начала, а мог просто дать себе отдых, отложить немного работу и перестать жить в таком бешенном темпе. Я забыл про тебя и спихнул это на отсутствие чувств. Всем бы так что-то не чувствовать... это самая огромная ошибка в моей жизни, клянусь. То, что я вымещал на тебе всю свою усталость на работе — это просто мерзко. Я идиот. Я даже не знаю, было ли у меня когда-то состояние похуже? Даже если оно было плохим, рядом всегда была ты. А ещё стыдно за то, что я очень долго сначала не понимал, что ты мне нужна, а потом очень долго проходил в апатии. Даже после нашего диалога весь день был сущим адом, и только под конец я решил, что нужно это заканчивать. Я не помогу своими слезами этому делу и это ужасно. А ещё до безумия скучаю по тебе, как не скучал никогда и это тоже невероятно больно. У меня аж ноги подгибаются, когда вспоминаю то, как ты выглядишь. Очень хочу спросить, как твои дела, но очень боюсь. Я не думаю, что это будет правильным. Честно говоря, я даже не до конца понимаю, с какого угла тут подлезть — я растерял контроль над ситуацией ещё очень давно. И я просто боюсь, что один неверный шаг и я смогу потерять тебя окончательно. И тогда я уверен, что не проживу больше дня. Просто чувствую. Сколько. Можно. Сколько. Можно. Сколько можно что-то печатать, Господи? Может начать печатать в ответ? Но через пару мгновений он завершил. Для неё эта пресловутая строка исчезла, а для него перед глазами был тот же текст, оканчивающийся так: Люблю тебя сильнее всех на свете и очень боюсь, что это конец. Мне очень плохо и больно без тебя. Я не могу ничего делать, а все дни это сплошной ужас. Но я надеюсь, что смогу исправить ситуацию. Хотя, не поверишь, это впервые, когда я точно не знаю, будет ли всё хорошо. В любом случае, ты тут Онлайнишь, так что пока, кисонька. Обожаю всю тебя. Скучаю." И стёр. Письмо, не дошедшее до адресата осталось только в его мыслях. Это, это было так странно, — думала она, стоя на кухне с дошираком в руке, — что он там писал? И зачем так долго? И почему? Блин, почему же я не могу посмотреть... Алексей дождался курьера, но горячую пиццу оставил на столе, лишь без сил рухнув на кровать. Не хотелось уже ничего. Всё, что он хотел — он уже сделал. Правда не отправил. И это было самое обидное. Глаза моментально закрылись, а тело погрузилось в сон, пока он чувствовал царапающий серп полумесяца боли в горле. Будильник готовился заработать всего через каких-то 6 часов. Забрать-то их нужно было рано.

***

7:37. Пока Юля мирно посапывала, А. Навальный уже ехал загород — в Московскую область, в один из коттеджных посёлков, где жили его родители. Вообще, ехать туда недолго, и оставалось ещё где-то порядка двадцати минут в пути, так что он был занят придумыванием легенды, почему же они с их мамой решили резко разъехаться. Точнее, я решил. На его телефон позвонили. Курьер. — Алло, Алексей. Ну всё, цветы я доставил. — Доставил? В смысле? — Ну в смысле, 51 розовый пион, и запис-... — Да я знаю, просто рано же ещё очень. — Ну не знаю. Завтра во сколько ехать? — Вечером позвоню и скажу во сколько, хорошо? — Хорошо, за новой запиской тоже заеду. — Угу. Блин, блин... разбудил её. Но надеюсь, она хотя бы рада. Юля действительно была рада, но сейчас, расплываясь в широкой улыбке и ощущая приятное покалывание в животе, все равно стояла посреди кухни и растерянно оглядывалась, не зная, куда можно впихнуть четвёртый букет, ведь все вазы уже закончились ещё на первом. Среди композиции лежала новая записка, которую она вытащила и прочла. "Да и не только улыбка. Вся ты — самое лучшее, что я видел в своей жизни. Понятия не имею, как я мог потерять самого восхитительного человека во Вселенной. Мне очень-очень стыдно. Но надеюсь, что я всё же решу это оплошность и ты перестанешь плакать, а я смогу обнимать тебя в любой момент. И всё будет как раньше, ведь я очень скучаю и люблю тебя до безумия. Хорошего тебе дня, моя прекрасная девочка". Это было так красиво написано, что хотелось перечитывать из раза в раз. Пусть она и не совсем верила в его слова, сомневалась, всё ещё ощущала болючий комок в горле — желание довериться терзало. Чувства нужности, важности и его любви переполняли в подобные моменты. Но, вспоминая то, что он говорил на холодной кухне, пока его горячий, заботливо приготовленный ею ужин остывал, приятные ощущения сразу испарялись, а Юля уже не имела не малейшего желания обратно падать в его объятия, таять в них и прижиматься к нему. Это было бы больно, обидно, несправедливо. Кто я вообще, чтобы он вот так мог бегать туда-сюда, а мне нужно было ждать его? Не могу поверить... пока не могу. А он просто ехал по трассе, надеясь на то, что её слёзы останавливаются, она хотя бы улыбается, хотя бы не выкидывает цветы. Через каких-то полчаса Навальный уже был возле двухэтажного дома родителей, облокотившись на машину и ожидая, пока все четверо близких выйдут за двор. И вот появились они, двое из которых — с сумками через плечо. Алексей быстро обнялся с родителями, переговорил с ними минутки две, засмеялся, пообещал приехать в сентябре после Умного Голосования и закинул сумки детей в багажник. Они уселись на задние сиденья и, вальяжно закинув ногу на ногу, стали сверлить взглядом отца. — Ну как вы, родные? Как отдохнули? — смотря на них через внутрисалонное зеркало, спросил он. Дискомфорт в желудке и в грудной клетке сжирал — сегодня нужно будет им всё сообщить. И это очень страшно и больно. — Пап, а где мама? — серьёзно спросил Захар. — Мама?.. — Да, мама. — Мама спит дома. Вы давайте лучше расскажите, что там-... — Пап, — его прервала Даша, положив руку на плечо, — нормально. Нормально мы отдохнули. Лучше нам расскажи кое-что... Навальный громко проглотил вставший в горле ком и еле заметно кивнул. — Ч-что? — Дедушка сказал, что дядя Олег сказал, что у вас всё не очень хорошо с мамой, — протараторил сын, — но он не стал тебя расспрашивать. А мы станем. О нет. Сердце забилось более в бешеном темпе, капли пота выступили на ладонях и лбу, пальцы крепче сжимали руль. Олег, сука... — Это правда, пап? — На самом деле, — он развернулся к ним корпусом, шмыгнув носом и глубоко вздохнув, — да. Я щас вам расскажу, вы только не перебивайте, пожалуйста. Там всё очень долго и всё очень серьёзно. Машина тронулась, прежде чем Алексей начал невероятно раскаянным голосом: — Короче, ребят, не знаю, с чего начать. Но все равно нужно было сказать давно... мы с вашей мамой разъехались. — Это было давно понятно! — воскликнула дочь. — Не перебивай, Даш. Я знаю, что вы из-за разговоров по Фейстайму просекли. Это меня волновало. Но больше меня волнует то, что разъехались мы зря... а-м, в общем, я очень много и очень долго работал и уставал-... у меня не то, чтобы есть оправдания, я не оправдываюсь вообще... ам... — он очень мялся, робел, говорил неуверенно, запинался и заикался, — я просто погрузился в головой с работу и забыл о Юле. Ну, о вашей маме. Я не хочу рассказывать в подробностях, потому что это ужасно, но мы поссорились и я съехал по собственной инициативе. Я до жути виноват, я правда её очень сильно обидел и это отвратительно. Я знаю, что она не хотела и не хочет, чтобы мы разъезжались. Теперь не хочу и я. И, честно, ребят, — под конец он стал говорить уже с большими паузами, давая себе время на успокоение и на попытки остановить слёзы, — я причинил ей большую боль, просто соврав, что она мне не нужна. И понятия не имею, что делать. Я ни в коем случае не гружу вас своими проблемами, просто рассказываю. В любом случае, вы не думайте, что это навсегда — рано или поздно всё будет, как раньше. Всё будет хорошо. Я ведь не отпущу её. В салоне повисла тишина. Дети переглядывались, Навальный старался упрятать взгляд в пол, то и делая, что шмыгая носом и сдерживая слёзы. Мускулы лица дрожали. — Пап, это капец... — Я знаю, сынок. — То есть как... ты ей сказал, что не любишь её? — Ну, типа того. Я тогда и в правду так думал. Но всего две недели и я понимаю, что очень и очень ошибся, — и его губы разрезались в кривой усмешке. — Жесть, ну... я не знаю, что сказать, — начала поникшая Даша, — а если она тебя не простит? — Я думал над этим, — уже совсем сиплым голосом сказал он, вновь болезненно и фальшиво улыбнувшись и дёрнув плечами. — И что тогда будет? Алексей промолчал в ответ. — Пап, ну а вдруг не простит? Вдруг вы навсегда разъехались? А? Что тогда? — не унимался Захар. Действительно, а что тогда? А тогда он не будет прежним. Разобьётся и испепелится. Возненавидит всех, потеряет всё, что имеет. Буквально всё — и даже работу. Потому что никакая работа не нужна, когда у тебя неудача, а дома некому успокоить, запустив свои искрящиеся пальцы в твои волосы и прошептав что-то ободряющее в ухо. Некому, потому что больше нельзя найти такую, как она. Ни у кого смех не олицетворяет букет подсолнухов; ни у кого глаза не выглядят, как дыхание северных ветров; ни у кого нет такой нежной, как лепестки сакуры, шеи; никто не имеет сладких, как полная корзина апельсинов, губ. Кроме... — Не будет такого, — отрезал тот, — клянусь. Не отпущу я её. Добьюсь. Не думайте об этом. — Я огорчена.. — Поверь, Даш, я тоже. А ещё безумно разочарован в себе. Если хотите — можете на меня обижаться. Я пойму. — Да ну, за что нам обижаться?! Я верю, что ты её любишь... ты можешь исправить ситуацию, конечно. Просто... я не знаю, что насчёт мамы. Ей, наверное плохо. — Безумно плохо, — согласился Алексей, — я прекрасно это знаю. — Теперь нам с тобой гулять отдельно? — Да, я вот и хотел предложить... не хотите завтра посмотреть что-нибудь? А? Ну, типа, мы всё лето не виделись, а тут последний день. В кино сходим... — А не оттого ли это, что ты просто хочешь пересечься с мамой хотя бы немного? Ну, пока нас будешь забирать, — посмеялся Захар, — А то я не помню, чтобы ты по своей инициативе хотел посмотреть кино. А. Навальный сдавленно улыбнулся. — Ну не ври, тысячу раз хотел! А вообще... да. Но и с вами тоже хочу посмотреть! Терять-то всех не хочется. — Тогда давай послезавтра лучше, после линейки. Вечером. Завтра мы отдохнём. — Окей. Оставшуюся дорогу они болтали о Юлии: Алексей пару раз искренне засмеялся, вспомнив их милые моменты. А ещё убеждал детей, что всё будет хорошо и он всё поменяет. Рассказал о том, что хотел бы пригласить её в ресторан поболтать, но безумно боится. Объяснил, что когда наконец смог немножко глубже разобраться в себе, понял, что безумно переутомился и вылил всю усталость и злобу на Юлю. Даша и Захар жалели его и жалели маму, пытались как-то верить в нормальное светлое будущее, но все равно выглядели очень подавленными и расстроенными. Конечно, когда перед твоими глазами родители выстраивают прекрасные отношения, обожают друг друга и души не чаят, а здесь один из них резко всё рушит, пусть и с угрызениями совести — это в любом случае печально. Так и пролетели полтора часа. Честно говоря, после его диалога с детьми, он даже как-то сам себя уверовал в том, что всё будет хорошо. А как же может быть иначе? Пытаясь убедить их, убедил в этом себя. Прилив уверенности давал о себе знать, и Навальный выстраивал некоторые планы на сегодня. То, что он не решается сделать уже три дня — просто пригласить. А когда они уже были в двадцати метрах от дома, Даша позвонила маме и попросила открыть дверь. Они все втроём вышли, Навальный схватил сумки детей и они поднялись на нужный этаж. Юлия распахнула дверь и Алексей, мог поклясться, — чуть не упал в обморок. Наверняка она думала, что выглядит сейчас неважно: растрёпанный пучок на голове, 0 косметики, домашняя пижама, сонный вид, синяки под глазами и зубная щётка в руке. Но для него она была эталоном совершенства. Её тень тут же легла на его душу, а Вселенная заплясала вихрем. В этой серости дней и абсолютной меланхоличной пустоте засверкала диадема. Он сразу оробел и мог ещё долго вглядываться в тоскливый океан касаток в её глазах, осматривающий детей, но всё же прошёл внутрь и поставил сумки. — Не-е, пап, до комнат донеси. Тот послушно схватил их обратно, а Юлия принялась расспрашивать детей. Конечно, разговаривала она на беззаботных и весёлых тонах, но взгляд свидетельствовал об обратном. Не было прежних искр, прежней беспечности, прежних солнечных бликов, прежней её. Пока дети прошли на кухню, а Навальная ставила чайник, Алексей стоял, облокотившись на стену в дверном проёме на кухне и мечтал остаться здесь хотя бы на мгновение дольше, чем должен был. А всё потому, что каждая деталька этого дома пахла ею. Её душистым ароматом, ванильными волосами. И как я мог не обожать этот запах? Самое лучшее, что можно только почувствовать, — думал тот, неловко скрещивая руки на груди и пялясь в потолок. Дети хитро переглядывались и Захар наклонился к сестре, хитро что-то прошептав. — Пап, а ты что, уже собрался уезжать? — Ну-у, да... — со вздохом ответил он. — Тебе на работу уже типа? — Нет, сегодня же суббота... Так ты раньше и по воскресеньям работал, — подумала Юлия, открывая шкаф с кружками. — Ну так останься! Попей с нами чай, — невозмутимо сказала Даша, вылавливая на себе непонимающие взгляды родителей. — Правда, останься, па. Мы знаем, что вы поссорились, но пожалейте нас, детей! Не впутывайте нас в свои разборки. Давайте сделаем вид нормальной семьи, — захихикал Захар. Алексей встретился взглядом с Юлией и вопросительно кивнул, слегка улыбаясь с долей надежды. Звёзды в небе по сравнению с её глазами — пыль на полу... и если она согласится, я готов буду проломить потолок от счастья. Вот как интересно получается в жизни: сначала ты живёшь с человеком 20 лет и попить с ним чай для тебя не является чем-то особенным. А потом всего за каких-то три недели ты скрещиваешь пальцы за спиной, лишь бы он согласился на это, ведь это сделает тебя самым везучим на планете. — Ну... если ты хочешь, то конечно, — неуверенно закивала Юля, потягиваясь за четвёртой кружкой. Навальный потопил галеон своего счастья внутри своей души и лишь широко заулыбался, присев, хотя невероятно сильно хотелось даже закричать. Он только что получил время рядышком с ней, где сможет наслаждаться её небесным совершенством, не делая этого издалека. А прямо здесь и сейчас — рассматривая каждую частичку её кожи, её лица и её глаз. А ещё вслушиваясь в её красивый, слегка сонный голос.