это тоска

Прощение для него – высшая человеческая сила, твердость духа, умение отпускать во всей красе, и ничего не будет сильнее, никакие умения и боевые таланты – ни-че-го. Казуху этому учили еще очень давно, еще когда он только-только ступил на путь самурая, но кто – не помнит. Не помнит лица, голоса, не помнит ничего, что могло бы хоть как-то открыть ему человека; в его голове – лишь некоторые наставления, набатом звучащие на подкорке сознания, незыблемые правила, которым должен следовать самурай – и Казуха следует. Следует самозабвенно, но не бездумно, потому что знает – так нужно. Так правильно. Воспоминания, размытые акварелью на тонком листе бумаги, проводят границу между его реальностью, шумом моря и говором команды на флоте Южного Креста. Казуха слышит голоса, но не вслушивается; в его голове – зов морского ветра, и совсем немного – собственного прошлого. - Думаешь об Инадзуме? Он оборачивается. Капитан корабля Бей Доу стоит совсем рядом, скрестив руки на груди, вглядывается вдаль и немного щурится от палящего солнца, и в ее взгляде Казуха действительно читает силу. Он улыбается мягко, вкрадчиво, будто насквозь ее видит, но это всего лишь внешняя оболочка: Казуха бы назвал это привычкой. Казуха верит Бей Доу, но никогда не будет считать, что знает человека достаточно хорошо, чтобы безоговорочно отдать свое сердце. Он переводит взгляд на палубу. Сзади них отважная Люмин заинтересованно смотрит, как работает команда, под восхищенные комментарии Паймон бегает по кораблю, изучает, улыбается так ярко и одновременно невинно – вот-вот расцветет лепестками сакуры, и ее настроение, такое светлое-светлое, как летний день, передается и самому самураю, и все его странствия кажутся просто долгим, очень долгим сном. Жаль, что он так и не проснулся. - Любовь к моей родине навсегда останется в моем сердце, – Казуха улыбается: его голос спокоен, а улыбка мягкая, и сам Каэдэхара будто незыблемое спокойствие, извечное равновесие, к которому так стремится сегун. – Хотя она превращается в настоящую пытку. Море – необузданная стихия, неприступная, непоколебимая. Никогда не знаешь, что тебя ожидает за штормом – Бей Доу сравнивает самурая с водной гладью, когда он, прищурившись, смотрит на сизые облака над головой. Море может быть милостиво, море может быть на твоей стороне, если ты проявляешь стойкость духа – для Казухи это едва ли показатель, но море бушует и пенится, когда недовольно. Казуха бушует только внутри себя собственными скрытыми эмоциями, так умело контролируемыми, в битвах едва ли не осторожен, но если приходится – может забыться. Контроль для него – одно из учений, которые проповедуют самураи чуть ли не религией. В контроле заключена сила. Бей Доу не раз видела его умения, но никогда не видела Каэдэхару Казуху следующим собственным переживаниям. Сокрытое, глубокое море. Каэдэхара Казуха уже начинает забывать, что он – всего лишь человек. - Скоро мы приплывем к землям Инадзумы, - она разворачивается на каблуках и скрещивает руки на груди. Ее взгляд мрачнеет, но этого не заметит никто из команды. – Приготовься. Скоро будет шторм. Она удаляется. Казуха не смотрит ей вслед, но слышит, как тише становится каждый шаг, и он опускает взгляд на пенящееся море, заходящееся в приступной агонии волнами. Казуха не скажет, что шторм начался уже давно. *** - Выглядит потрясающе! Паймон вертится вокруг Люмин, глазеет на цветные клены и виднеющиеся вдалеке пушистые деревья, на черепицы домов и на расписные кимоно работников острова Рито, пока сама путешественница, облокотившись о корму корабля, ждет, пока опустят якорь. Казуха замечает, что у самой Люмин взгляд наполнен надеждой и щемящей искренностью, но она, по обыкновению, молчит. Молчит, сохраняя в себе эмоции, поддерживает в себе цели одним лишь упованием на хороший исход, и в чем-то они с ней даже похожи: вот только Люмин верит в лучшее, в то время, как Каэдэхара это лучшее упустил сквозь собственные пальцы. - Нравится? – интересуется он между делом. Остров Рито – далеко не худшее место во всей Инадзуме, Казуха видит красоту и в пожухлой листве нищеты иностранцев, потому что его вера далека от типичной человеческой. Остров Рито – мимолетная надежда для беглецов и торговцев, а еще – выстроенный мост за пределы закрытой страны. Единственное диковинное, что здесь вообще можно найти. - Все такое… необычное, – Люмин говорит сдержанно, в то время, как Паймон разглагольствует о том, как ей не терпится попробовать местную кухню. Казуха смеется ее словам, но смех его больше натянутый – только никто этого не поймет. Казуха для них – всего лишь гиперболизация, не более. Странствующий самурай, с которым однажды их объединило общее дело. Где уж тут взяться доверию и теплым, дружеским отношениям – но он видит в Люмин прежнего себя, которого потерял давно-давно вместе с блеском чужой катаны. От него остался лишь потухший Глаз Бога и, может, немного сожаления. На кончиках его обожжённых пальцев, скрытых под плотными бинтами, зудят воспоминания и спрятанная глубоко в сердце скорбь. Казуха самолично чувства свои закрыл на замок, а ключ выбросил прочь в глубокое море, на съеденье чудовищам, на суд шторму и бушующим молниям, Казуха пытается взрастить в себе ненависть, желание мести, но не выходит – это как обрывки не озвученных стихотворений, которые он писал когда-то давно; он разорвал листы, но невысказанные слова до сих пор теплятся у него под ребрами. - Слушай, - он говорит вкрадчиво, речь его чистая и спокойная, но Казуха сам не знает, что на него находит. Казуха говорит редко, но в свои слова вкладывает больше смысла, чем кто-либо другой. – Твой альтруизм тебя погубит, - он никогда прежде не говорил настолько прямо, не говорил с видимым сожалением в рубиновых глазах, и Люмин смотрит на него, смотрит так внимательно, что замолкает даже Паймон. – Инадзума – не то место, где тебя смогут отблагодарить. Пожалуйста, будь осторожна. И… научись отказывать, Люмин. Это спасет тебе жизнь. И Казуха улыбается – немного виновато, и его печаль антрацитовым закатом отражается в глазах. Люмин с удивлением обнаруживает, что в его взгляде – гораздо больше, чем бескрайнее спокойное море, Люмин с удивлением обнаруживает, что Казуха за своей искренностью и теплящейся под ребрами добротой скрывает что-то весомее, чем поэтическую натуру. Они смотрят друг на друга лишь секунду: долгую, нерушимую секунду, Люмин наблюдает, как ветер треплет его белесые волосы, и внутри нее что-то переворачивается горящим осознанием. Сбрасывают якорь, корабль останавливается; команда сходит в порт, Бей Доу размеренно проходит по деревянному мосту и останавливается, взглянув на путешественницу. Она дает понять: медлить нельзя, тебе пора, а Люмин думает, что сейчас для Казухи начинается настоящая пытка. - Я поняла. Пытка – любить родину всем сердцем, пытка – невозможность вернуться в свой родной дом. У Казухи, как у странствующего самурая, его никогда не было, но он никому не говорил свой главный секрет: то, что он считает «домом» на самом деле находится рядом с одним человеком. И это не его умерший друг, это не его бедная матушка, живущая в одной из деревень закрытой Инадзумы, это не старый, полуразвалившийся дом на окраине берега – это нечто большее для Казухи, то, что он навек закрыл ключом, который самолично выкинул в бушующее море. Но они приплыли к порту острова Рито – приплыли в его родные, знакомы края. Его дом – общая цель с путешественницей; он связан с ее желанием, но Казуха никому (слышишь? Не смей кому-то еще раз проболтаться, не смей открывать душу, не смей вновь доверять людям, потому что ты знаешь, как больно терять дорогих, ты знаешь, что это больнее, больнее обожжённых пальцев, больнее ударов катаной, больнее чужих наставлений, больнее всего, что только происходило с тобой), никому не сможет об этом рассказать. Он наблюдает за тем, как сходит с корабля путешественница, как разворачивается Бей Доу и как они удаляются. Наблюдает за тем, как в сизом тумане растворяется светлая макушка, и внутри у Казухи что-то переворачивается от осознания того, что он вновь вернулся к началу – и это если не судьба, то точно его конец. Конец Казухи, как личности, наступает прямо сейчас, потому что в его сердце много недосказанности, в его душе – сожаление о несделанном, а в голове вновь крутятся воспоминания, позолоченные картинки в рамке, к подкорке мозга приколотые фотографии, и в них бы Каэдэхара с упоением кидал бы дротики, чтобы изничтожить лицо, постоянно возникающее перед глазами – но не может. Не может, не может, Казуха просто не может забыть собственное прошлое. И он принимает решение. Ведь если лицом к лицу встретить опасность, то ты сразу обретаешь храбрость, верно? Он надеется, что наконец обретет покой, когда ступает на земли своего родного дома.