это ненависть

Время не лечит. Казуха это знает. Время — бесконечная субстанция, она лишь притупляет боль, но не может окончательно избавить от недуга. Зараза, протекающая в крови, по венам, прямиком к сердцу, отдается в висках не пульсом — выстрелами армейской пушки. Бум-бум. Бум-бум. Иронично, но при этом люди говорят, что только время может вправить человеку мозг. Сколько лет прошло? Вечность? Казуха прячет кривую ухмылку. Он сидит на балконе резиденции Камисато, пока Люмин проводит переговоры с Аякой. Казуха решает не мешать: на самом деле он знает, что его присутствие в Инадзуме теперь в корне может поменять ситуацию, если, конечно, его додумаются использовать в своих целях. Но Аяка — не Аято: в ней нет этой нечеловеческой хитрости, Аяка сколько угодно может делать вид, что она использует людей, сколько угодно может быть _не_собой, но факт остается фактом — она все-таки честнее своего брата. Человечнее, если можно так выразиться. То, что происходит в Инадзуме, да даже в Ясиро под руководством Аято, ей не совсем нравится, и это не то, что она хотела бы видеть и не то, в чем она хотела бы участвовать. Вот только самой себе признаться и пойти против системы — та еще пытка. Дождь барабанит по крыше. Казуха вслушивается в монотонное сердцебиение. С каждым раскатом грома оно замирает — как прежде — и Каэдэхара не без облегчения осознает, что еще жив. В нем не мертва часть человечности, пусть и вечно подавляемая, пусть никому не изведанная, но она _есть_, она была и будет, и это то, что помогает людям дышать. Это то, что помогаем ему ходить по земле, потому что — объективно — не всем дано не сломаться после _такой_ боли. Смерть — это страшная вещь. Страшно, когда умирает человек, страшно, когда умирает _близкий_ человек, потому что вместе с ним умираешь и ты. Да-да. Может, не весь, может, частичка тебя; ты смакуешь все воспоминания, перебирая вещи усопшего, по полочкам раскладываешь каждую его улыбку, каждый вздох, и теперь даже слова воспринимаются иначе. Ладно, давайте будем честны, без этих лишних утаек, без фарса, без излюбленной гиперболизации всего на свете. Казуха — человек. Человек, переживший многое, и никому во всем Тайвате Казуха бы не пожелал такой жизни, как у него. Жертвоприношение оставило свой отпечаток. После него тоже было… кое-что. Казуха тоже человек. И тоже способен на ненависть вездесущую. Но сейчас не об этом. Сейчас о том, что Казуха чувствует, о том, о чем думает, что слышит, видит, ощущает. Для него мало обычных органов чувств, ему нужно нечто большее. Для того, чтобы понять мир вокруг, в первую очередь нужно понять себя. «Знаешь, Эи, теперь мне открылся мир, где нет тебя». Все, все, буквально в с е в Инадзуме ему напоминает о Райден Эи. Кричащая розовато-лиловым сакура, возвышающийся храм Наруками на горе Ёго, узкие улочки, по котором они прогуливались вечерами, электро энергия, буквально пропитавшая землю под ногами. Казуха не может не думать о ней, когда смотрит на яркие огни города. Одновременно и далеко, и близко. Ее голос в его голове — как раскаты грома. Это можно сравнить с болезнью: чем дальше от Инадзумы, тем легче переносятся симптомы. Теперь, когда он вернулся на родину, кажется, будто он сгорит в агонии из-за собственного вируса. «И что же м н е делать с этим миром?» Слышится хлопок двери. Казуха выныривает из собственной боли и закапывает ее обратно вглубь своего сознания. Если приноровиться, можно абстрагироваться от чувств на некоторое время, пока ты не останешься один. Война с собой — самая страшная и кровопролитная. Казуха со своими демонами предпочитает справляться сам. — Люмин? Он оборачивается, а потом спрыгивает с перил. В полутьме комнаты он не различает ее выражения лица. — Как все прошло? Только сейчас он замечает, как Паймон активно жестикулирует, пытаясь ему что-то сказать. Впрочем, и этот язык Каэдэхара не совсем понимает — зато лицо путешественницы говорит само за себя. Улыбки — привычной, светлой-светлой, такой, как полуденное солнце — на лице путешественницы нет. Люмин опускает глаза, в которых стынет всепоглощающая обида, и молча проходит к креслу. Гулкий звук каблуков рикошетит от стен и вылетает наружу, прячась среди пушистых сосновых веток. Люмин садится, всем своим видом показывая мнимое спокойствие. Казуха догадывается — она всеми силами пытается держать себя в руках. — Для того, чтобы найти брата, мне нужно встретиться с Архонтами. Казуха молчит, но подходит к ней тихо, почти не слышно. Он опускается на подлокотник, наблюдая, как Люмин переживает очередное свое крушение. — Барбатос, Моракс и Баал. Хоть кто-то должен что-то знать, верно? Казуху передергивает. «Не Баал, а Эи». Он молчит, потому что подсознательно понимает — никакой Эи больше нет. — Для того, чтобы чета Камисато устроила мне аудиенцию с нынешним Электро Архонтом, я должна поддержать чертово Сопротивление! — Люмин не выдерживает под конец и последние слова восклицает особенно громко, всплеснув руками. — Каков план! В очередной раз использовать меня для того, чтобы в конце оставить ни с чем. Где вероятность, что Электро Архонт знает о моем брате? Где вероятность, что моя помощь Сопротивлению окупится? — Аяка это предложила? — уточняет Каэдэхара, потому что подобный расчет вполне в духе Аято, а не его младшей сестры. Он не узнавал у Томы, где сейчас находится даймё Ясиро, и, честно говоря, Казуха не особо-то и горит желанием с ним видеться. Вопросы, которые он хотел бы задать, проходят через метаморфозы бытия — вместо них появляется концентрированная временем злость. На Аято. Потому что в тот день он наверняка что-то знал. — Она сказала: «Посмотри, как живут люди. Приходи ко мне, когда примешь решение», — Люмин устало потирает переносицу. — Я так больше не могу. Я знала, что мое путешествие будет не из легких, но моему терпению скоро придет конец. Ради мнимой надежды на помощь Барбатоса я усмирила Ужас Бури. Моракс отказывается давать мне ответы на вопросы, хотя именно я была той, кто одолел Осиала ради его любимого Ли Юэ. Я жертвовала всем ради того, чтобы выполнять любые, даже самые мелкие поручения регионов. И единственное, что я просила взамен на свою помощь — ответы. Которых мне никто, НИКТО не собирается предоставлять — даже те, кто прекрасно знают, что произошло в Каенри’ах. Люмин вдыхает, собираясь сказать что-то еще, но так и застывает на несколько секунд. Она передумывает — вместо слов прячет лицо в ладонях, качая светлой макушкой. Маленькая ручка Паймон гладит ее по золотистым волосам. — Извини, Казуха. Я не должна была выливать все это на тебя. Казуха не отвечает, но ему хочется сказать что-то вроде: «Ничего страшного, ты заслуживаешь хотя бы выговориться». Но он понимает — Люмин абсолютно другой человек. Люмин мало говорит, в основном доверяясь Паймон, и очень много всего держит в себе — держит и свою боль, не позволяя никому добраться до истины. Люмин не хочет, чтобы Казуха был тем, кто увидит ее не сильной путешественницей, а слабой, потерявшейся, запутавшейся девушкой — и Казуха не может ей в этом противиться. Это Казуха в свое время нуждался в том, кто его выслушает. Это Казуха в свое время сгорал от одиночества, когда закапывал тело своего почившего друга. Это Казуха в свое время проклинал и ненавидел Баал. Не Люмин. Они совершенно разные люди. — Пойдем, Люмин, — Казуха встает с кресла, приняв решение. — Пойдем, не бойся, — он ловит озадаченный взгляд путешественницы, и улыбается понимающе, но в то же время осторожно. — Мы не уйдем слишком далеко. — Но там же гроза, и гром такой, что уши закладывает! — протестует Паймон. — Куда тебя несет в такую погоду? Казуха хмыкает. Он знает, что именно после грозы наступают самые светлые дни. *** Каэдэхара подошвой топчет траву. К ним наклоняются увядающие серьги деревьев — смятые листы выглядят убого и жалко, некоторые опадают под напором крупных капель, и Казуха чувствует, как с каждым раскатом грома куда-то ухает его сердце. Такой же раскат был, когда тело Эи забирал великий Электро Архонт. Казуха уже который год прокручивает в голове картинку того, как ее бьет очередной удар молнии. Электрический ток под ногами; никто из приглашенных даймё не подходил к священному кругу, потому что думал, что и его убьет разрядом. На самом деле, все это — только цветочки, но Казуха не представляет, что тогда творилось внутри Эи. Вот что удивительно: Казуха помнит Эи, как личность, но начинает забывать ее лицо. Возможно, это даже к лучшему: лицо Эи теперь зовется Баал, Великим Электро Архонтом, имя его тела упоминается крайне редко. Казуха хотел бы запомнить ее своей подругой и первой влюбленностью — может, несколько гиперболизированной, как это бывает в подростковом возрасте — но никак не убийцей своего лучшего друга. Они останавливаются среди деревьев. Здесь листва пушистее, чем у начала каньона, она практически закрывает небо, и кажется, что в маленький лесной купол не может проникнуть ни одна молния. Волосы лезут в глаза, а одежда неприятно липнет к телу. Они с Люмин — мокрые насквозь; Паймон не может нормально летать под таким ливнем, и путешественнице пришлось нести подругу на руках. — Мы пришли. Люмин и Паймон удивленно переглядываются. Казуха подходит к ним ближе и протягивает руки — он забирает Паймон. — Теперь дело только за тобой. Мы с Паймон пойдем обратно. — В смысле? Казуха, ты что, грибов объелся? — компаньон Люмин открыто и недовольно протестует, и, кажется, у нее нашлись силы даже взлететь — она зависает над Казухой и топает ножкой по воздуху. — Хочешь сказать, что мы тащились сюда в этот ливень просто так? И зачем нам оставлять Люмин одну? Что она тут будет делать? Казуха молча переводит взгляд на путешественницу. Та стоит, глядя куда-то вперед абсолютно бесцветно, а потом в ее глазах мелькает понимание: — Оу. Она смотрит на Казуху пристально. Он рад, что она все поняла сама, без его объяснений. Такие люди, как Люмин, справляются со своей болью самостоятельно, но вот проблема — путешественница, в общем-то, практически никогда не была в одиночестве. Паймон в этом не нужно винить — Паймон хочет, как лучше, и поддерживает, как может, хотя бы своим присутствием, но Люмин должна сохранять свою силу даже при ней. Люмин — сильная, могущественная путешественница из другого мира, она такая же опора для Паймон, как и для всех остальных. Казухе не нужно видеть ее слабой, но не нужно это и Паймон. И он — единственный за все время ее путешествия, кто предоставил Люмин возможность побыть наедине с собой. — Ты обращала внимания на крону деревьев? — голос Казухи гаснет в очередном раскате грома. — Она меняется, когда уходишь с территории Камисато. Если будешь внимательно смотреть на деревья, то без труда найдешь дорогу обратно. Люмин молча кивает. Только потом она обращается к своей подруге: — Паймон, иди с Казухой. Я скоро вернусь. Обещаю, надолго не задержусь. Люмин пытается улыбнуться — получается криво; однако именно этот жест убеждает Паймон в том, что все происходящее — правильно. Казуха проходит мимо Путешественницы, сходя с небольшой опушки, и знает, что Паймон летит следом за ним. — Если ты сильно выдыхаешься из-за дождя, я тоже могу тебя понести, — предлагает он. — Да, пожалуйста! — Паймон, впрочем, соглашается охотно, и усаживается у него на плече. В очередном раскате гаснет чужой крик. Люмин освобождает свою боль. *** Единственная проблема — для Томы будет больше работы. Казуха неловко смотрит на оставленные мокрые следы и думает, что перед управляющим нужно будет извиниться. Как-нибудь потом. У него наверняка возникнет много вопросов, а легенду нужно придумывать одну на двоих. Нужно будет дождаться Люмин, чтобы вместе сочинить одну историю — нехорошо, если показания будут разниться хотя бы немного. Паймон, оказавшись в тепле, улетает в их с Люмин общую комнату. Казуха бы последовал ее примеру, и он даже тянется рукой к ручке двери — и сразу же замирает. Слух режет легкий скрип половиц. — Я думал, ты даже не поздороваешься со мной. Он улыбается, обыденно, так, как улыбался всегда — мягко и легко, оборачиваясь на посторонний шум. Аяка стоит в проходе, пряча руки за спину, неловко переминается с ноги на ногу — только потом она делает шаг, и приглушенный свет ламп озаряет ее бледное лицо. Аяка выросла. Ну, впрочем, ничего удивительного: сколько они не виделись? В последний раз он разговаривал с ней, когда им было по восемнадцать — это было незадолго до того, как он отправился странствовать, распустив слуг клана Каэдэхара. Честно сказать, он не особо помнит, о чем они тогда разговаривали, но Аяка выглядела грустной и потерянной. Как сейчас. Еще бы — Казуха думал, что она на него злится. У Аяки было мало друзей, и он не помнит, чтобы она общалась еще с кем-то, кроме него и Куна, а потом они оба просто исчезли. Слава богу, что хоть не одновременно, но Казуха примерно представляет, что тогда ощущала маленькая Аяка, на плечи которой свалилось множество дел комиссии. Детям Камисато пришлось слишком рано повзрослеть — и пусть у Казухи тоже было не самое лучшее детство, он знает — ни один человек не заслуживает всепоглощающего одиночества. Аяка выросла, взгляд ее стал тоже взрослее, но лицо у нее осунувшееся, на нем навечно приклеена маска спокойствия. Но глаза — зеркало души; Аяка смотрит на него, и Казуха замечает, как они блестят. Аяка корпусом подается к нему — к другу, которого она не видела несколько лет — но манеры не позволяют горячо обнять. Аяка — навеки застывшая статуя. Заледенело даже ее сердце — хотя она так отчаянно хочет, чтобы кто-то растопил этот колючий лед. — Извини, — Аяка неловко опускает глаза в пол. — Столько дел в последнее время… Под понятием «столько дел» Аяка наверняка имеет в виду указ Сакоку и прибытие Путешественницы. Конечно, она не упустит возможности поговорить с такой известной персоной — особенно, если есть шанс изменить законы Инадзумы. Казуха решает не говорить этого вслух, вместо этого он отвечает: — Ты тоже извини. Мне стоило хотя бы иногда тебе писать. — Вот и извинились друг перед другом, — Аяка посмеивается, но смех этот натянутый — почти мученический. — Теперь мы квиты. Они молчат. Молчание стекает по стенам поместья и гулко барабанит дождем где-то за окном. Аяка, впрочем, решает заговорить первой: — На самом деле, я правда рада тебя видеть. Живым. — А с чего бы мне быть мертвым? — вопрос слетает с губ сам собой. В следующую секунду Казуха жалеет, что вообще об этом спросил. — Говорят, ты был во время Церемонии Наследования, — отвечает Аяка. — И во время Инцидента в Тенсюкаку. — О, так вот, как теперь это называется? — Казуха невесело хмыкает. — Инцидент в Тенсюкаку. Звучит, как какая-то катастрофа. — Для всех нас — она и есть. Казуха уверен: «Инцидент в Тенсюкаку» — это битва Кудзё Сары и Томо с его последующей казнью. Впрочем, наличие Каэдэхары Казухи превращает все обыденное в удивительной степени фантасмагорию. Давайте проясним одну важную вещь: Казуха не злится за смерть Томо. Он не злится ни на Баал за то, что казнила его лучшего друга, ни на Кудзё Сару за то, что оказалась сильней. Томо безрассудно бросил вызов божеству, но в дуэли участвовала такой же живой человек, как и он сам. Сара просто оказалась сильнее. Проворнее. Оказалась лучше, чем Томо, он проиграл ей достойно и принял соответствующее наказание. Справедливости ради — кто угодно может бросить вызов генералу и даже божеству, но выстоять этот бой — твоя забота. Томо не смог, но знал, что последует за его проигрышем. Так кого же нужно винить в этой ситуации? Казуха не злится за смерть Томо, однако это не означает, что ему не больно и не тоскливо. И Казуха злится немного на другое. Давайте проясним одну важную вещь: Казуха имеет право злиться. А вот будет ли он выпускать эту злость или держать в себе — дело исключительно его. — Казуха, — Аяка вздыхает практически обреченно, — скажи, почему когда происходит что-то важное с нашим Электро Архонтом, ты каждый раз оказываешься рядом? Это звучит, как какое-то проклятье. Ты и в Инадзуму вернулся ради нее, не так ли? Казуха хочет возразить — не нужна ему Инадзума, в особенности после того, что он видел, но себя не обманешь. На протяжении всей своей жизни Казуха старается принять себя, свою боль и свои чувства, и отчасти Аяка права насчет него, но все-таки — не совсем. Он вернулся в Инадзуму ради Инадзумы. Эи больше нет, каждое дерево, каждый уголок, каждый вдох напоминает ему о ней, но со смертью нужно смириться. Он любит Инадзуму не только потому, что они познакомились здесь, в этом городе, но и потому, что он просто элементарно здесь родился. Так ведь, да? И это вовсе не потому, что ты так скучаешь по Эи. Ты не помнишь, как она улыбалась, ты не помнишь, как она выглядела, не не помнишь, какие мягкие были ее волосы, в твоей голове — одно сплошное пятно, ты даже голоса ее не помнишь. Ты ничего о ней не помнишь, и это тебя убивает. Так зачем обманывать самого себя? К чему весь этот фарс? за мол чи Бушующие грозы, пенистые волны, цветущая сакура. Элемент электро буквально всюду, везде, куда не пойдешь; высокие тории и старинные храмы, традиции, берущие начало за тысячелетие до его рождения. Красота во всем этом мире, апогей ее — в Инадзуме. Жаль только, что этот город его не принимает. Казуха на замок запирает и свои чувства, и себя самого, чтобы не было так же больно, как в тот раз. — Казуха, — Аяка спрашивает вкрадчиво, подходит на шаг ближе к нему. — Аято не говорит мне о том, что произошло на Церемонии Наследования, но каждый уже понял, что Райден Эи и Баал — абсолютно разные личности. Из-за этого нас покинул и Куникудзуши, правильно? Казуха, скажи, — Аяка сглатывает ком, — почему Эи не вмешается в дела Архонта? Ах. Так вот в чем дело. Оказывается, жители Инадзумы ни о чем не знают. Это, впрочем, неудивительно. Жертвоприношение — закрытое мероприятие, в народе оно известно просто как Церемония Наследования. Только узкий круг приближенных даймё и старцев знает, что на самом деле оно из себя представляет. Горожане уверены, что решение Архонта поддерживает и Эи, и уверены, что она вполне себе жива и здорова, просто хранит в себе «волю Баал», как было сказано в древних легендах. Что из себя представляет эта «воля Электро Архонта» — никто не знает. Казуха тоже не должен был знать; его насильно пытались заткнуть. — Эи же наш Сёгун, — продолжает Аяка, — когда я с ней разговаривала, она не казалась мне… такой. Вместе с наследием Баал она будто бы изменилась… «Она не изменилась. Она умерла. Ее стерли, как неудавшийся рисунок карандашом. Затерли настолько сильно, что не осталось даже царапин от грифеля». — … стала другой. Я никогда не видела ее такой, как прежде. Ты же знаешь, почему это? Я понимаю, что это очень тяжелый разговор. Я просто пытаюсь понять. «Ты не поймешь. Мертвых, знаешь ли, достаточно тяжело понять». И тем не менее — Аяка должна знать. Даже если она вторая персона по важности в комиссии Ясиро, она все-таки его дорогой друг со своими принципами — вон, как отчаянно пытается помочь Сопротивлению, даже пробует манипулировать Путешественницей. Казуха, однако, знает — ей это не в радость. Аяке приходится быть манипулятором, потому что в нынешней Инадзуме по-другому не выжить. Особенно, если твой родной брат — приближенный к сёгунату и Электро Архонту. Казуха хочет рассказать, и он собирается рассказать, но вдруг открывается входная дверь и слышатся шаги — тяжелые, но быстрые, и это точно не шаги Люмин. Аяка, тем не менее, узнает их сразу, и отходит от Каэдэхары на несколько шагов. Ее лицо — снова спокойное и неприступное. Угасает блеск в глазах. — Неужто это наш беглый преступник Каэдэхара? Какая встреча. Отрадно видеть тебя в наших краях. Аято вернулся. *** Казуха повторяет себе из раза в раз: не Аято помог ему бежать. Комиссия Ясиро — собирательный образ двух своих владельцев и, на самом деле, мало кто отличает личности Аяки и Аято. Если говорить прямо — все в разговорах упоминают именно даймё Ясиро, или — расплывчато — чету Камисато, однако никто и никогда не называл Аято и Аяку их именами. Настолько они слились в головах людей, настолько стали одним и тем же, что и личности их уже не интересны. Управляют — и ладно. Казуха повторяет снова и снова: не Аято помог ему бежать. Это была Аяка. Ради своего друга, прекрасно зная, что увидит его в следующий раз через долгие несколько лет (если увидит вообще) она воспользовалась именем своего старшего братца и организовала ему побег из города и даже фальшивые документы — на всякий случай. Поручила проследить за ним Тому, если вдруг что-то пойдет не так. Сама отпустила, хотя, может быть, где-то внутри себя чувствовала невыносимую, разъедающую боль. Больно, когда лишаешься друга. Больно друга отпускать. Аяка смогла отпустить, и за это Казуха ей очень благодарен. Аято не сделал ничего. Более того — он знал, Казуха уверен, он один из первых узнал о том, что будет с Эи и во что превратится эта Церемония Наследования и, вероятно, именно из-за этого ему нужно было задержать Каэдэхару на максимально долгое время. Впрочем, план имел некоторые погрешности: на импровизированной сцене импровизированного спектакля нашла свое место главная актриса — Яэ Мико. Самая важная и ныне самая сильная шахматная фигура, способная перевернуть ход истории. Значит, скорее всего, Аято догадывался и о том, что Яэ попытается привести его в храм. Вероятно, у них было эдакое противостояние: кто-то должен был перетянуть его на свою сторону. Они сидят за столом, Аято, как глава — в самом центре, Аяка по правую от него сторону. Она сдержанно ковыряется палочками в своей тарелке, весь вид ее — спокойный, холодный и отчужденный — за столько лет научилась скрывать свои эмоции. Казуха сидит напротив нее. Он знает, что Аято ничего не стоит позвать сюда стражников или же самому арестовать беглого преступника, но отчего-то он медлит. Странно: они не друзья и не знакомые, Казуха уже как раз двадцать должен был быть пойман, однако даймё Камисато даже не прерывает трапезу. Более того — даже пригласил за стол. Учитывая, как спокойно и обыденно Аято ест, Каэдэхара понимает — его не хотят отравить, чтобы тихо и мирно убрать. Камисато молчат. Молчание звенит под потолком, натягивается тонкой струной, вот-вот лопнет, так же, как и лопнут нервы Казухи. Это своего рода пытка — изощренная, в духе комиссии Ясиро и приближенного Сёгуна. Наверное, уж лучше бы ему вырвали позвоночник — тогда бы Казуха знал, что еще можно было ожидать от Аято. Подсознательное чувство опасности от этого человека, сформированное еще в детстве, дает о себе знать. Есть лишь одна истина, и Казуха повторяет себе из раза в раз — он больше не беззащитный ребенок. Аято откладывает палочки. Даже в таком обычном жесте — плавность. Кисти рук — произведение искусства. Он поворачивается к Аяке: — Сходи к Томе. Кажется, ему нужно было решить один вопрос по поводу закупки провизии. Аяка молча поднимается. Даже не медлит — не смеет ослушаться приказа, или даже не думает об этом, но Казуха не глупый. Сразу же понял — Аято просто пытается спровадить сестру. — Кстати, — он вдруг окликает ее прежде, чем та закрывает дверь. — Разве знаменитая Путешественница не прибыла вместе с нашим гостем? Что-то я ее не вижу в нашем поместье. Оу, так Люмин еще не вернулась. На секунду на лице Аяки можно было прочитать смятение — Казуха решает сказать вместо нее: — Решила посмотреть лично, как живет простой народ под управлением нашего Сёгуна. — В такой ливень? Что ж, ее добросердечности можно только позавидовать, — в интонации Аято — явная насмешка, однако он коротко кивает сестре — и та, скользнув взглядом по Каэдэхаре, все-таки покидает комнату. Они остаются одни. Дождь барабанит в стекла. Казуха тоже откладывает палочки. Очевидно, что Аято не отужинать с ним хочет. — Ты знаешь, что очень неразумно вот так вот брать и заявляться в дом приближенного даймё Великого Сёгуна, Каэдэхара? — Хочешь, чтобы я рассыпался в благодарностях? Аято посмеивается. За несколько лет он остался таким же скрытным. Хищник в овечьей шкуре, он заведомо готов проглотить свою жертву, даже если изначально собирался провести только переговоры. Впрочем, и словами можно убить, и делом, главное — найти слабые точки. Аято однажды нашел его слабое звено, однако теперь есть некоторое небольшое отличие — Казуха его лишился. Лишился Эи, но это лирика, по сравнению с тем, что ждет его дальше. — Помнишь, когда мы виделись в последний раз, я говорил про свою новую разработку? — Аято поднимается, опираясь ладонями о столешницу, заводит руки за спину и подходит к окну. — Чай с тапиокой в специальных стаканах, которые не разливаются, если их потрясти. Знаешь, спустя время я смог это реализовать. В Инадзуме они постепенно набирают популярность. — К чему ты мне это говоришь? — К тому, что прогресса не избежала даже страна Вечности. Снова молчат. Аято так и смотрит, вглядывается в темную даль, как будто пытается среди деревьев и ночной мглы угадать что-то. Найти, отыскать взглядом, как будто ответ сам приползет к нему на коленях. Вот только этого не происходит. Аято, знающий, можно сказать, все в целой Инадзуме, управляющий шпионской организацией, знает так же мало, как и любой житель страны гроз и вечности. — Не считаешь ли ты, Каэдэхара, что это уже противоречит убеждениям Электро Архонта? Убеждение Электро Архонта — сохранить вечность в его маленьком мирке, который однажды он сам со скуки и построил. Убеждение Райден Эи — сохранить людские сердца, защитить и понять, что есть мир. — Я не читаю мысли Электро Архонта. — Но ты бы мог знать мысли нашего Сёгуна, не так ли? Аято оборачивается к нему, и в приглушенном свете ламп его лицо кажется… усталым, и выглядит Аято как будто бы старше своих лет. Улыбка сползает с его лица, и Казуха в очередной раз повторяет себе — Аято не сделал ничего для того, чтобы он хоть как-то ему сочувствовал. — К чему такие вопросы? — Казуха кладет локоть на колено. — Ныне наш Великий Сёгун и есть Электро Архонт, а мне просто не посчастливилось стать преступником, которого разыскивают по всей Инадзуме. То, что думает и планирует Баал, известно только самой Селестии, и то — не факт. — Ты понимаешь, о ком я говорю. Казуха сжимает челюсть. Сдерживается, чтобы не скрипнуть зубами. Отчего-то чета Камисато так любит сыпать соль ему на рану. — Давай попробуем начать сначала, — Аято говорит вроде бы и спокойно, но вздыхает так снисходительно, будто с ребенком общается — выбесит любого, но Казуха давно-давно научился сдерживаться. — Мне… жаль, что в прошлый раз все так обернулось. Он замолкает — и смотрит на Казуху внимательно, вкрадчиво, будто ожидая от него ответа. Но Казухе нечего сказать, и молчание вновь звенит под потолком, затягивается непозволительно долго — Аято решает продолжить: — Занять в столь юном возрасте главенство комиссии для меня было задачкой со звездочкой. В таком возрасте не понимаешь, что мир не черно-белый, — а я был уверен, что все, что делает сёгунат — неотложная истина, и Электро Архонт — апогей святости. Я выбрал не ту сторону и раскаиваюсь за это. Я спрашиваю тебя о ней, потому что знаю, как уничтожить Электро Архонта. — С чего бы мне доверять тебе? — Казуха не узнает свой голос, но старается говорить вдумчиво, потому что с Аято нельзя давать волю чувством, Аято нельзя показывать свою слабость.— Не ты помог мне бежать из страны и не ты предупредил меня о том, что планируется на Церемонии. — Но и Эи тебе ничего не говорила, так? И все. И нет больше рационального здравомыслия. После этой фразы Казуха точно уверен: нет у Аято никаких благих намерений и никогда не было. Весь образ даймё Камисато строится на манипуляции; Аято копается в чужой голове, разыскивает больные темы, копошится, как червь, в старых ранах, с одной только целью — вывести из себя. Чтобы разодрать кожу, чтобы рана стала шире и больше, чтобы поселиться в недрах сознания и пустить в кровь раздор, чтобы дошло до сердца. В конечном итоге он сделает так, чтобы оно перестало биться — и ничегошеньки ты не поймешь, потому что будешь поглощен собственной болью. Казухе кажется, что земля уходит у него из-под ног, а еще — что новым жаром обдает руку, как тогда, когда он сжимал чужой Глаз Бога. Казуха пытается посмотреть вниз, но некоторое время видит расплывчатые очертания; от боли становится жарко, и в висках стучат ритуальные барабаны. Бинты на его ладони окрашиваются в красный. Казуха дышит размеренно — вдох-выдох. Аято затронул болезненную тему, которую он закрыл в себе на тысячи замков вместе с любовью к Эи, но это не значит, что Камисато выиграл эту битву. Казуха улыбается криво, глядя на него тяжелым взглядом из-под челки. — Какой же ты все-таки мерзкий. Мерзкий, потому что Аято ЗНАЕТ как тяжело было Казухе, ЗНАЕТ о его чувствах и ЗНАЛ, ЧТО С НЕЙ ПРОИЗОЙДЕТ, но молчал. И теперь пытается наладить с ним отношения? Ни один нормальный человек не станет ворошить чужие раны ради собственного удовлетворения. Давайте будем честны: Казуха имеет право его ненавидеть. — Ты можешь думать обо мне, что хочешь, — Аято проходит обратно к столу — медленно, как стервятник выслеживает добычу, — ты можешь считать меня кем угодно. Очевидно, что у нас двоих разная правда и разные мнения на этот счет, но факт остается фактом — нам надо работать сообща. Указ Сакоку подкосил и меня, а у нашего дражайшего Электро Архонта развивается старческий маразм под названием «эрозия». Ему давно пора на покой. Те, кто до сих пор поддерживает его, либо слепые, либо глупцы, либо просто напуганы до чертиков, а я голову на отсечение могу отдать — ты прибыл сюда не на пейзажи посмотреть и не поностальгировать о былых деньках. Не обманывай себя. Когда Путешественница впервые обратилась к вам за помощью, ты подумал о ней. Когда Алькор смог проплыть через грозы и шторм, ты подумал о ней. Когда корабль пришвартовался к берегу и Путешественница сошла на землю, ты все еще думал о ней, и ты думал о ней, когда навязался сопровождать Путешественницу по Инадзуме. Ты не смирился со смертью — по крайней мере, не смирился с _такой_ смертью — и не смирился с тем, что Баал до сих пор живет себе припеваючи. А в будущем обязательно появится такой же наследник, которому придется отдать жизнь во имя Архонта. Честно говоря, я считаю, что жизнь одного не сравнится с жизнями большинства. Но Баал нас уже не оберегает — Баал контролирует и душит нас, и такое отношение, очевидно, не стоит никакой жертвы. По венам, прямиком к сердцу, отдается в висках не пульсом — выстрелами армейской пушки. Бум-бум. Бум-бум. Казуха надеялся, что обретет покой, когда ступит на земли родного города, однако покой ему теперь будет только сниться. Нет речи о покое, пока существует Электро Архонт. Аято мерзкий, потому что он не только развинчивает человека и обличает его суть. Аято мерзкий, потому что в конечном итоге он оказывается прав. Тяжело смириться со своей сутью, да? После нескольких лет жизни в иллюзии тяжело начинать жить в реальности. Это непринятие, скрытое там же, где и его первая любовь, и его ненависть. Все самое человечное похоронено вместе с безмятежной юностью. Казуху кроет не то от собственных демонов, не от боли — ему чудится, будто он даже не чувствует ладони — так сильно она горит. — Если тебе так будет легче, Каэдэхара — помогай не мне, не Сопротивлению, а Райден Эи. Райден Эи, которая не заслуживала быть жертвой во имя поехавшего бога, помогай Райден Эи, которую ты помнил и которую ты знал. Ни один человек не засуживает быть забытым — но, честно сказать, уже единицы помнят ее имя и имя Куникудзуши. Разве они заслуживают быть забытыми? — Для начала мне нужно услышать о том, что ты узнал, — сухо отвечает Казуха — и, вообще-то, он прикладывает титанические усилия, чтобы говорить размеренно и спокойно. — Не обольщайся: это не значит, что я безоговорочно приму твою сторону. С каких это пор приближенный даймё вообще помогает устроить революцию? — Я же сказал: Указ Сакоку подкосил всех. Мне не прельщает остаток жизни провести, не помня ни себя, ни своих целей, ни того, о чем мечтал. Казуха не сдерживает смешка. Если бы не существовало Указа Сакоку, Аято так бы и продолжал жить, ни о чем не беспокоясь. — Уничтожить Электро Архонта — звучит как невыполнимая задачка. — Да, если не знаешь о его слабостях. Но я-то знаю. И это — мой козырь. А теперь слушай: Сопротивление заведомо проиграет, если ты не сделаешь так, как я скажу, потому что люди бессильны против богов. Это простая истина. Даже если у каждого второго будет Глаз Бога, Баал сотрет их в порошок одним ударом, и я не преувеличиваю. Сначала я думал поручить это Путешественнице, потому что только глухой не знает о ее подвигах, но с тобой будет намного легче — потому что ты был во время Инцидента в Тенсюкаку. Это может сыграть нам на руку, и если от Эи что-то осталось… — Аято осекается, подбирая слова, — …думаю, что это сможет ее расшевелить. Потому что для того, чтобы уничтожить Архонта, нужно уничтожить его Сердце. — Надо же, — Казуха усмехается невесело, — кто бы мог подумать, что у Архонтов есть сердца. — Оно не классическое, не такое, как у людей, но заменяет его. Когда Электро Архонт снизошел на Землю, чтобы занять тело Эи, он уничтожил ее сердце и заменил своим. Оно — ключ к его сознанию и к жизни, в то же время — его элементальная энергия. Простыми словами, весь организм работает только благодаря нему. Но, очевидно, вырвав сердце… — …ты лишаешь жизни и владельца тела. Казуха заканчивает за него. Даже если от Эи действительно что-то осталось, все это бессмысленно — она все равно умрет. Эи была обречена в любом случае. Кажется, будто весь мир не хочет того, чтобы она жила. Кровь приливает к вискам. Казуха поднимается, и удается ему это с трудом. Кровь пропитала рану, ожог горит, горит, горит, как горел однажды его родной дом поздней осенью, на фоне опадающих листьев. Горел многолетний клен — символ клана Каэдэхара. — Я не смогу простить твое молчание, — сухо говорит он. — Не смогу, какими бы ни были причины и что бы ты потом ни делал. Но я могу принять. Это я умею делать так же хорошо, как и фехтовать. Поэтому, — Казуха поднимает на него взгляд, — ради Эи я помогу и тебе, и Сопротивлению. И когда это закончится… — …надеюсь, мы больше друг с другом не столкнемся. Казуха не отвечает. Он делает несколько шагов — в глазах плывет — и опирается рукой о ручку двери. — Я не уверен, насколько это правдиво, и поможет ли это тебе, — голос Аято слышится будто бы через подушку, — но я никогда не видел, чтобы Электро Архонт фехтовал своим клинком. Муссо Иссин он только отрубает головы неугодным — возможно, в этом есть какой-то смысл? Казуха не отвечает. Тихо скрипит дверь. Он покидает комнату. Что ж, Аято додумался использовать его в своих целях. Меньшего ожидать и не стоило. Болит, болит, болит, его сердце так сильно болит. Казуха проходит несколько шагов, чтобы оказаться дальше от Аято, опирается о стенку, сползая по ней спиной, остервенело срывает бинты на ладони. Ожоги — уродливые, воспаленные — гноятся и кровоточат, хотя раньше ничего не напоминало об инфекции. Аято расковырял старые раны буквально, и Казуха слышит в голове давно-давно забытый голос: — Казуха? Эй, Казуха-