1.

Быстро шагая по коридору, дежурный хмурился и раздувал ноздри. Шлейф кремового мыла дотянулся аж до первого этажа! Приятнее гари, конечно, но это ж сколько нужно кусков перевести, чтобы так пахло? Он скрипел старенькими берцами и сутулился. Близится закат, на посту закипает электрический чайник, а он вот-вот утащит коробку сахара. Нужно только по пути заглянуть кое-куда… Не церемонясь стуком, дежурный толкнул дверь раздевалки коленом. Так громко, что сам не ожидал. Но как-то даже с гордостью за свои силенки, ухмыльнулся. Есть ещё порох в пороховницах и ягоды в ягодицах! Перепуганный ударом Максим дёрнулся и со всего маху врезался затылком в крышку шкафчика. Такие звезды перед глазами рассыпались, что в пору бы созвездия рисовать! Получится их видимо-невидимо. Потирая ушиб, шипя сквозь зубы, он сощурился на выход. Выпрямить спину пока не получалось, да и не особо было до того. Сейчас бы звон в ушах прогнать… — Да, твою-то мать, Шустов, ты так всю мебель попортишь, — возмутился дежурный. — будете с Зотовым соревноваться! Видал, как под его задницей диван сложился? — Сейчас сам у меня сложишься, — притворной угрозой отозвался Макс. Дежурный прикусил язык. Как против лома нет приёма, так и перед двухметровым пожарным, имея при себе всего полтора, аргументов мало. — Ладно ты, — махнул он рукой. — намываться собираешься? — Присоединиться хочешь? — приходя в норму, Шустов отшучивался и натягивал на сырое тело тонкую серую футболку. — Тепун тебе на язык! — скрипнули ботинки. — Тихо ты, нафиг мне твоя жопа не сдалась. Сначала хотелось спросить почему, а затем осёкся. — Ну, говори зачем пожаловал. Если, конечно, не хочешь увидеть лёгкое ню… — Ню? — Портки надевать собираюсь, Дим, — Макс схватился за край полотенца на бёдрах и рассмеялся. — Давай-ка без угроз. Человеком Дмитрий был серьёзным. Вырос в семье военного. Все должно быть по форме, по правилам. Подобные подколки он жутко не любил. Однако ж, зная это, каждая собака стремилась как-то задеть. — На КПП тебя вызывают. Макс сдвинул брови и упер руки в боки. — Так? — Жопой об косяк, Шустов! В тапки прыгнул и пошёл. — Что же тебе жопа-то моя покоя не даёт! — всхлестнул руками Максим, а перед тем, как продемонстрировать желанное, с криком: «Придурок!» дверь захлопнулась по-новой. — У тебя две минуты! — строго заверил Дима из коридора. Максу не слишком хотелось смеяться, но он улыбался во весь рот, натягивая носки и джинсы. Ремень болтался просто так. Даже про ушиб не думал, хотя болело и ныло. Какое-то из десяти дыханий открылось, ей богу! На бегу поправлял пятернёй влажные волосы, однако усмирить их не вышло. Да и к черту! Он слишком рад был знать, что к нему пришли. Вечерняя роса намочила старенькие кеды, дорожная пыль пахла особенно-тепло, а Шустов несся без оглядки, не помня самого себя. Впереди, уже почти у будки, семенил дежурный Дима, обеими руками обнимая коробку сахара и полбатона. О мебели мы, значит, переживаем, а как жрать за пятерых — пожалуйста! Вот же собака. Димка едва успел распахнуть ворота перед Максом. Хотя, должно быть, на таком разгоне, он бы мог и перепрыгнуть их… Был опыт уже, лазили здесь некоторые в перерыве. Чуть не снесли! Такие-то лоси. Уж и площадка с турниками и брусьями есть, а они все лезут и лезут в зону ответственности Дмитрия. Нарочно что-ли… Бейджик дежурного перелетел за спину, гонимый спринтерским ураганом. Но это ветер облегчения скорее. Теперь Дима спокойно сядет на свой стульчик, заварит сладенький чаек и закусит белым хлебом. Разгоряченный Шустов, даже не стараясь нежничать, на бегу подхватил девушку и закружил, едва сам устоял на ногах. А он бы и рухнул. И получил бы уже вторую глупую шишку за сегодня. И было бы ему совсем не больно. В его руках тонкая тростинка, соединявшая горячее сердце с действительностью. Его слабость. А Дима на маленьком черно-белом телеке смотрел, как бушуют в Тихом океане волны. — Смотри-ка, даже не позвонила! — Макс не сердился. Как он мог сейчас сердиться? Только сутулился, чтобы удобнее было целовать все её лицо. — Элемент неожиданности, — Женя уложила руки на его щеки и пошуршала большими пальцами по отросшей щетине. Опять не брился. Якобы на удачу. — А если бы я на задании был? — В мокрой майке? — тёмное пятно на всю спину ощутилось прохладой, но может это сейчас и было нужно. — Да хоть в мокрых штанах! — Дождалась бы, — она смотрела в его глаза со всей любовью, на которую только способна. Затем ненадолго опустила веки и кивнула на будку. — посидела бы с товарищем твоим, кроссворды поразгадывала. Вижу, туго у него с соображалкой. Или может какие ментовские фильмы посмотрели бы, думаю сейчас самое время для- Макс заткнул столь отдалённые фантазии порывистым поцелуем. Честно слово, лепетать Женька может сколько угодно, это даже классно, но сейчас хотелось только ласкаться, как кот лишайный. Да так, чтоб даже слюни оставались. Всё-таки целую неделю не вылазил с тренировок из-за опасения командира за свою команду. Гонял пацанов, как в последний раз. Дима смотрел программу про языковые барьеры. — Завтра утричком порепетируем с девчатами из хора, а если по работе не припрут, дома пораньше буду, — обещал Шустов, крепко обнимая и мелко целуя в макушку. Женя почему-то захихикала, вжимаясь в плечо Максима. А позже глянула на него снизу вверх. — Знаешь, говорят, что любовниц вычисляют по запаху. Так вот, не дай бог, от тебя завтра будет нести «Красной Москвой» или суставным гелем! — Ну-ну, женщины же, как вино, с годами только лучше. — Ох уж этот соблазнительный ревматизм, да? Такой был чудесный вечер… Глаза слепил алый закат над взлётной полосой, у Димки шумел телевизор, волшебно пахло летом. И так не хотелось отходить друг от друга, будто сшиты они калеными иглами по сердцам. У Жени, правда, бьётся, как у кролика. Часто, мелкими ударами. Как, если бы та кросс бежала от города до сих. А всего-то стоило провести рукой по выгоревшим кудрям и услышать самое красивое на свете: — Я тебя люблю… Крылья за спиной вырастают, когда знаешь, что тебя дома ждут. Костю вон, как в песенке из сказки, ждали: «И ребятишек в доме орава. Вот оно счастье — правда, Забава?». У Серёги мама вся на нервах, уж исписалась, иззвонилась. Здоровый лоб, а кроме матушки ничего ему не надо, самое ценное. У Петра горе на душе. Однако ж нравится ему оставлять в квартире телевизор включённым. Сам как-то говорил, что приходит домой и чувство такое… Как будто ждёт его кто-то. А счета за электричество покроет, ему больше тратиться и не на что. Придёшь так… Мультик какой-то. Дочка, наверное смотрит. А жена на кухне крутится. Вот и Максим знал, что завтра-послезавтра приедет, а дома тепло и пахнет цветением домашнего граната. И, что главное, Женечка. Которая уже привыкла к запаху гари, к чумазой физиономии Шустова, лезущей целоваться, и бесприданно валяющейся в прихожей спортивной сумке с формой. Более того, все это вместе полюбила. С репетиции Макса дёрнули. А жаль, только-только распелись! Как потом всю эту пенсию обратно в чувства вернуть? Такие ноты взяли звонкие, не то что раньше, как сонные мухи. С тяжёлым вздохом осознал, что хрена с два он сегодня ляжет в свою кроватку, ибо установка была следующей: манатки по минимуму, новичка в охапку и вперёд, бойцы, спасать родину. Алексей Павлович и знать не хотел у кого какие планы, а особенно его не колышет Ромка. Зелень ещё совсем! Ну, какой от него толк? Будет, как с тем… Прошлым. Которого жестокая стихия слизала жарким языком. Ближе к вечеру Женя поняла, что и сегодня ночует одна. Привычно уже, что ж поделать? Знала на что шла, когда полюбила спасателя. Достанет вторую подушку, обнимет и засопит. Утром на пары, а там, может к обеду Максим приедет. Человек он такой, может прям в университет завалиться, поставить всех на уши и под ручку увести. Засыпалось, правда, как-то тревожно, но метания души усмиряла футболка Шустова, накрывающая все тело перманентными объятиями. Утром стало хуже. Ни звонка, ни сообщения. Ни-че-го. Бывало, что просыпаешься и висит видео. Уставший и лохматый Максимка, неумело поставив камеру, наигрывает какую-то песенку, извиняясь за свое отсутствие под боком. Обещает одуванчиков нарвать. Самых больших, самых солнечных! » — Ты подойди поближе… Почувствуй, что я рядом. Пойми, что никуда я не уйду.» Но Женя знала, что её герой скачет где-то в жёлтой каске и вот-вот вернётся! Совсем скоро. Максим закинул гитару в кузов, быстро забрался в кабину и наскоро пересчитал детей. Было это, скорее не для него, а для них самих, чтобы знали, что смотрят за ними, бояться нечего. Сзади кудахтали их матери, сдерживаемые крепкими ручищами мужей. Изнутри их рвало и метало. Ну, конечно! Сомнительная идея впервые увиденных людей, которые уже учинили такую сумятицу на свадьбе. Но идея эта была единственной в происходящем кошмаре. Деревья горели, чёрным дымом, будто смолой, разливаясь над лесом. Уже жутко воняло и резало глаза. Кто поумнее, натягивал на лицо ворот футболки. А детский визг брал Макса за живое. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько растерянным, но должен был собрать в кулак последние силы. Все эти дети… Все эти люди хотят жить. Да и он, черт возьми, отчаянно хочет вернуться домой! Хочет помахать рукой перед лицом и развеять страшный сон. Проснуться в своей постели, прижать покрепче свою девочку и раствориться в немом осадке по-настоящему доброго утра. Но рука только слабо касалась тошнотворного дыма. Алексей Павлович выглядел так, будто крестится в душе без конца и края, но мужественно подобрав эмоции, кивнул своему товарищу и похлопал по двери машины, позволяя тронуться. Третья кружка кофе горчила даже с мёдом и молоком. Женя не включала лампу, только свет на вытяжке. Кухня зависла в полумраке. Пустая… И одинокая среди огоньков других домов. Хотелось сжаться в тугой клубок, чтобы её так не ломало. Выдрать изнутри это щемящее чувство тревоги и вышвырнуть в окно. Лишь бы не билось так бешено сердце и не пугала звенящая тишина. Она даже попыталась посмеяться. Но стало только хуже. Будто бездушное эхо ударило в голову. Это над ней потешается кто-то невидимый, прикалывая одежду длинными иголками до дрожи всего тела и даже зубов. Дети вопили и выли, но Макс ничего не мог сделать. Он напуган не менее и жутко верен своей ложной улыбке. Ведь все хорошо! Все ведь отлично! Они вот-вот долетят до дома, а там уже мамки с папками ждут. Некоторые малыши сбились в пары-тройки, накрываясь шалями и сцепились руками. Пусть. Шустов и сам бы не прочь дать сейчас кому-нибудь руку и обнять, как только может. Чтобы самому было спокойнее. Чтоб хоть немного сил… — Ребята, мы в космосе! А интернет стал настоящей комнатой пыток. Пожары то тут, то там, пугающее описания пострадавших и наконец… Отчёт из части о том, что команда Алексея Павловича сейчас в центре настоящего ада. Женя отчаянно набирала Максима, умоляя гудки пустить в разговор её любимого мальчика. Слезы катились ручьём, не задерживаясь на лице, полезли на шею и грудь. В киношках пытали ножами и гвоздями, а в жизни неведением. Когда ты видишь нож, ты понимаешь, что скоро будет больно. Когда ты не видишь ничего, ты не понимаешь когда будет и будет ли вообще. Приходилось выкидывать все самое тяжёлое. Полетели инструменты, лавки, баллоны. Даже любимая гитара оказалась в луже слитого горючего. А сколько же на ней спето… Пережила она и «Перемен», и «Обнуляй», и «Лирику», и ещё бог знает сколько песен, которые с двенадцати лет Макс раскладывал по тугим струнам. Но этого оказалось недостаточно. За борт полетели ботинки. Смехотворная картина. Шустов свято верил, что детская обувка сможет «поднять» самолёт в воздух. В висках било набатом. » — В мокрой майке?» Да, здесь все уже было мокрым! По затылку буквально лился пот, вся поясница сырая, пропотели даже колени. Что уж там говорит о детях и пилотах… Паша буквально с ума сходил, проклиная все русское самолетостроения и день, когда он сел за штурвал. Окопыч истерично упрашивал вертолёт поднапрячься. В стороне от чужих звуков Шустов гонял в голове разные мысли. Всё пугало его так, что даже здесь и сейчас становилось холодно. Пришлось обнять себя за плечи и шмыгнуть носом. На секунду показалось, что его здоровенные лапищи скользнули по локтям тонкими ручонками. Вопрос стоял в другом… Простит ли? Сможет ли хоть когда-нибудь простить? Макс сглотнул. По щеке скатилась слеза. Перед глазами, как наяву всплыл образ Женечки. В своём мягеньком голубом халате с заячьими ушками. Стоит, улыбается и зовёт к себе. Его маленький зайка, один во всем мире такой. Самый родной. Сидит сейчас в их квартирке, кашеварит что-то… Ждёт. — А теперь, все, кто верит в чудеса, закрывает глазки и взлетаем! Женя опрокинула рюмку водки, оперлась о стол ладонью и стала тереть переносицу. Он справился. Он скоро придёт. Оставил телефон в части, а так, все хорошо. Пожар-то пустяковый, легкотня! Они с Зотовым и вдвоём бы справились. » — Да этот огонёк и по-пионерски затушить можно!» Она бросила в стену первую попавшуюся тарелку. Разбилось и зелёное стекло, и плитка… Все рассыпалось по полу и табуреткам. Осколки отлетели даже в сахарницу. В соседней квартире заохали люди, но было совершенно плевать. Как же страшно… Как же тяжело и совсем никто не может помочь. Но, вцепившись в свои волосы, съежившись в углу подоконника, Женя вздохнула и несколько раз в слух сказала: — Он цел. И здоров. Все прекрасно. Успокаивать себя было сложно, но сейчас необходимо. Посуды у них не так много, а от водки только сушило губы и кружилась голова. Показалось, что в коридоре кто-то стоит. В последние секунды своей недолгой жизни, прощаясь с вертолётом, Максим прощался и с печальными глазами Жени. Он видел их такими лишь однажды, когда пришёл домой со сгоревшими бровями и историей о том, как чуть не стал тем полурожим чуваком из «Тёмного рыцаря». Теперь… Это была не шутка.