Где-то на другой стороне

      Она стояла словно кукла, сломанная, но не сломленная, среди министерских работников, окруживших ее словно изголодавшиеся коршуны, слетевшиеся над измученной, израненной львицей, что проиграла в сватке со змеей. Со змеей, стоявшей в нескольких метрах от нее, вежливо поднимая уголки губ в полуулыбке, когда очередной служащий решался засвидетельствовать представителю древней фамилии свое почтение. Для нее эти подхалимы, каждый день маячившие перед глазами, казались стервятниками, желающими вынуть и расклевать ее сердце: их двусмысленные взгляды и фразы, жесты, какими они обменивались между собой, будто не видя, что она проходит в этот момент мимо них. Пытка, которой не было ни конца ни края. Еще одна приветливая улыбка, которую она усердно репетировала сидя за трюмо работы восемнадцатого века в своем новом доме, была подарена подошедшему работнику ее отдела. Она уже знала: следующим станет та змея, что сделала ее, храбрую, сильную львицу, такой слабой и потерянной в этом мире. Малфой повернулся, когда тот самый сотрудник окликнул его, чуть не сгибаясь перед одним из самых богатых волшебников магической Британии в три погибели. Тот лишь кивнул раболепной крысе. Лениво поднял взгляд, смотря идут ли к нему с этой стороны еще на поклоны, но нет. Никого не было. Стояла только она. Под руку с женихом. Малфой скользнул по ней холодным равнодушным взглядом, что-то шепнул жене, и высвободив руку из ее цепкого захвата, направился в ее сторону. Она неконтролируемо сжала руку своего спутника, заставляя обратить на себя его внимание. Ее глаза лихорадочно блестели, мечась по толпе, только бы не смотреть на него. Чувств не было. Их никогда не было. Но то, что они пережили вместе, заставляло ее вернуться в те моменты, когда она могла назвать себя счастливой, назвать его своим человеком. Однако сказочный замок, построенный на руинах после Войны, был только ее замком, но не его. Почему он не остановил поток ее мечтаний в зародыше? Выгода. Героиня Войны. Наивная Героиня Войны, державшаяся за него, как за спасательный круг в попытке выплыть на берег после крушения родительского дома — она не смогла вернуть им память. Они стали чужими друг другу. Стоило ли это того? Может быть, они остались живы в том кровавом замесе, в котором принял участие весь Туманный Альбион… Она не знала. Самая талантливая волшебница столетия не знала ответа на вопрос. Это провал. Решительный разгром всем ее представлениям, всем ее стараниям, всем ее заслугам. Они обращались в ноль. Полный ноль. Может, ноля даже не было.       — Нотт. Грейнджер, — он с обычной для него жестокостью вырвал ее из раздумий, заставляя сделать глубокий вдох, как ныряльщику после погружения и выхода на поверхность океана, пытавшегося захватить его в свои глубины, желая оставить случайную жертву себе навсегда.       — Малфой, — Нотт протянул бывшему однокурснику руку, тем самым пресекая попытку того поцеловать бледную с острыми костяшками ладонь его спутницы.       Глаза Малфоя на мгновение сверкнули, но он тут же пожал протянутую руку с более чем наигранной вежливостью.       Она не желала участвовать в этом дешевом спектакле. Что нужно этой змее со светлыми, белыми, волосами, от них, от нее? Их пути разошлись уже больше года назад. Чуть больше месяца он женат на Астории Гринграсс. Блестящая партия. Если бы Люциус Малфой еще находился в мире живых, без сомнения, он бы одобрил безупречный выбор своего сына, не шедший в никакое сравнение с временной интрижкой в виде Гермионы Грейнджер. Соратница Гарри Поттера, Героиня Войны, награжденная Орденом Мерлина Первой степени — она и сейчас оставалась в мире чистокровных волшебников всего лишь грязнокровной выскочкой. И не важно, что Нотт убеждал ее в обратном. Его слова ничего не значили, когда можно было видеть реальность за пределами Нотт Мэнора, что не пыталась скрыться от глаз Гермионы, давя на нее со всей силой, на которую она только была способна. Но кажется, у нее нет предела. Или. Он еще не настал. Не для нее.       — Прекрасный вечер. Как всегда, — саркастическая улыбка скользнула на губах Малфоя.       Нотт окинул взглядом залу: небольшие кучки работников среднего звена строили планы по продвижению по карьерной лестнице, договариваясь о взаимопомощи, которую в момент достижения своей собственной цели, они забудут оказать менее везучему коллеге, что остался просиживать мантию на прежней должности; влиятельные Главы Отделов переходили от одного к другому из тех своих сотрудников, что успели отличиться перед начальством за последние полгода и зарекомендовать себя, например, в качестве заместителя, или, на худой конец, получить премию, похлопывали по плечу и возвращались в свои ряды, ближе к Министру; самые низшие в этой министерской цепочки на выживание раболепствовали перед вышестоящими, а не получив обещания о награде, удалялись в темные углы цедить сквозь плотно сжатые от недовольства на судьбу и злости на начальника дешевый алкоголь, что был на приеме в избытке; несколько богатых молодых лордов, принявших новый титул после смерти неудачников-отцов Пожирателей Смерти, скучающе принимали поклоны и просьбы о поддержке, спонсорстве и прочим в том же духе, не запоминая подходящих, их спутницы стояли с одинаково надменными лицами, особенно жены, а кто еще только являлся пассией пытались произвести наиболее приятное впечатление на своего спутника легкой приветливостью и едва заметным искусственным дружелюбием. Исключение среди всего этого театра-абсурда составляла лишь Гермиона Грейнджер, державшая под руку его, Теодора Нотта. Один из тех самых богатых молодых лордов. Теодор Нотт, к слову, являлся самым богатым волшебником в магической Британии. Не получивший метку благодаря стараниям отца, который не откупался перед Томом Реддлом деньгами, служа ему, Тадеуш Нотт не только сохранил богатства, но приумножил их во время Войны, приняв пожизненное заключение в Азкабане, а затем и смерть там с подобающими аристократу гордостью и смирением перед судьбой, каждый день радуясь при мысли, что он смог обеспечить будущее единственного своего наследника, не запятнав его репутацию, не оставив без денег, как это сделала Черная Вдова Забини со своим сыном Блейзом Забини (близким приятелем его Теодора), платя Реддлу баснословные суммы каждый месяц, и даже непреклонный выбор сына не нанес покойному лорду Нотту душевной раны. Ему было плевать на чистоту крови, если Гермиона Грейнджер, этот неограненный бриллиант волшебного мира, станет украшать семейное древо Ноттов. Нотты те, кто стремился преумножать знания и силы каждое новое поколение. Теодор, зная и чтя традиции семьи, может и нарушил традиции Священных своим смелым выбором, но поддержал традиции Ноттов. Что для новоиспеченного молодого лорда было куда важнее. Но что было самое важное для Теодора, это, наконец-то, позволить Гермионе Грейнджер расправить крылья, вздохнуть полной грудью, гордо (как только она умела) вздернуть подбородок перед всем миром, что подарит ей Теодор Нотт, верный своему всеобъемлющему чувству к ней еще с самого первого курса, на котором юная Гермиона покорила наследника Ноттов твердым характером и упорной волей в тяге к знаниям.       — Вы уже разослали приглашения? Астория будет сильно расстроена, если не попадет на вашу свадьбу. Она считает, что это событие века. Хотя… Так оно и есть, — Малфой говорил с обоими, но смотрел только на Грейнджер. Он старался, силился понять, что она действительно чувствует к этому везучему Нотту. Есть ли с ее стороны хотя бы доля симпатии? Или это безысходность, к которой он, Драко, ее подтолкнул? Ему не было нужды это делать — ранить себя и ее. Но он не мог отказаться от этого ощущения превосходства: когда глаза Грейнджер округлилась, словно у пойманного в капкан оленёнка; когда она пыталась подавить всхлипы, стирая одну крупную слезу за другой, что не желали слушаться хозяйки и текли по ее резко побледневшим щекам с быстротой Ниагарского водопада (она столько рассказывала ему об это чуде природы, сотворенным без магии, и он искренне хотел поехать с ней вместе туда, в далекую Канаду, подарить ей миг детского восторга, миг веры и надежды на свет, но он не мог подавить в себе Малфоя, того Малфоя, что наперекор своему сердцу подавлял любую симпатию к грязнокровке Грейнджер в Хогвартсе через оскорбления и несуществующую ненависть). Истерики не было. Не было и слов обвинения в его жестокости, которой он растоптал и сравнял с землей ее чувства, ее настоящие чувства. Чувства уважения к самой себе, чувства правильности выбора, чувства ответственности за этот выбор перед самой собой. Нет. Гермиона Грейнджер поступила, как и всегда. Как может только Гермиона Джин Грейнджер. Она ушла от него, не проронив и слова, больше не появляясь в его жизни, за исключением министерских и благотворительных мероприятий и баллов. Всегда идеальная в своей простоте — прямого кроя платья, туфли на плоской подошве, что она называла балетками, и сережки из двух маленьких жемчужин. Верный Теодор Нотт вечно следовал за ней. Ручная собачонка на привязи у хозяйки. При виде этой пары Малфой жалел, что не мог плеваться огнем или, на худой конец, желчью, но видит Мерлин, тогда бы никого не осталось кроме высокомерного Драко Малфоя и упертой Гермионы Грейнджер. Но разве у магглов изначально не было только Адамы и Евы. Или чистокровный волшебник что-то путает? Ради Грейнджер, захватывающих споров с ней, в которых рождалась истина, их истина, он, Малфой, прочитал столько маггловской литературы, сколько не читал весь волшебный мир с момента его существования. Но разве сейчас это важно? Важно, когда Грейнджер, принявшая предложение Нотта, появлялась на мероприятиях в дорогих, сшитых на заказ платьях (Малфой, уверено мог сказать — многие из них принадлежали маггловскими брендам люксовой одежды. Он и себе часто покупал костюмы у знаменитых итальянских и французских Модных Домов, после того, как Гермиона открыла их ему в одну из их совместных поездок по Италии), свисающие до середины изящной шеи сережки из драгоценных камней приковывали внимание также, как это делали многоярусные фамильные ожерелья Ноттов, не лишенные вкуса. Казалось, все эти драгоценности должны были старить юную невесту, но нет. Они идеально ей подходили, будто сделанные специально для нее прошлыми поколениями.       Неудивительно, что и это вечер, посвященный окончанию очередного года, не был исключением: черное с высокой горловиной и длинными рукавами платье из переливающегося шелка, обтягивающего нижнее с широкой юбкой и узким лифом, на котором шелк расшили замысловатыми узорами постепенно снисходящими в частоте к верху юбки; в убранные наверх волосы вплелась золотистая змейка, удобно примостившая голову с яркими глазами-изумрудами по середине лба на пересечении кожи с линией волос; по прямой осанке и расправленным плечам под платьем на маленьких ножках угадывались туфли на каблуках зачарованные для удобства их хозяйки. Но все богатство наряда не бросалось в глаза Драко так сильно, как помолвочное кольцо на левой руке безымянного пальца Грейнджер из платины с огромным бриллиантом посередине в оправе из изумрудов. Он не ожидал, что ей может нравится нечто подобное. Малфою всегда казалось, что Гермиона, любившая закалывать волосы карандашом в высокий пучок и ходить в растянутой футболке и домашних брюках, больше обрадуется кольцу из проволоки, чем примет столь громко кричащие о своей цене и богатстве жениха кольцо в чисто слизеринском стиле. Малфой все не мог привыкнуть к новому факту о Гермионе Грейнджер. Если помолвочное кольцо вообще можно считать фактом. И он продолжал на приемах бросать незаметные взгляды на эту вульгарность теодоровского вкуса. Нет-нет. И еще раз тысячекратное нет. Теодор Нотт — это выбор по воле обреченности, безысходности раненой в самое сердце гриффиндорской львицы и Героини во многих смыслах — Гермионы Грейнджер. С другими выводами, которые норовили вылезти на передний план и затмить эгоистичный и самовлюбленный малфоевский, Драко гнал от себя, как можно дальше. Он и думать не смел, что Гермиона, его Гермиона, могла разглядеть в Нотте нечто большее, чем его обожание и пускание слюней как только, она сделает хоть одно движение.       — Гермиона самолично составляет список гостей и, если она кого-то не включила или, наоборот, кто-то удостоился чести быть приглашенным на наше скромное торжество, я не могу перечить ее воле, — с отстраненной улыбкой произнес Теодор, положив в успокаивающем жесте правую руку на ладонь невесты, что незаметно сжала его левое предплечье. Нотт знал: Гермиона не питает чувств к Малфою. Уже нет (она уверяла, что никогда не питала их к нему Может и так… Для Нотта это было не важно. Не сейчас. Никогда в будущем). Но его присутствие не может не напрягать ее. Он стал чем-то вроде Реддла для нее, только в менее темном обличии, но вызывал куда больше неприятных чувств, заставляя открываться начинающим зарубцовываться раны. Являясь после Войны ее личным спасением, ее якорем, Малфой разбил то, что построил, привел в порядок, сам. Собственными руками. Словами, что не побоялся, наверное, в единственный раз, сказать. Именно, скинув Гермиону с той вершины спокойного, умиротворенного счастья, он в первый раз не оказался трусом. И смело мог заявить это всему магическому миру. Только… Кто его тогда примет? Какая ирония! Чистокровное сообщество, пытающиеся вернуть былую репутацию покачает головами на столь легкомысленный поступок последнего из Малфоев, а полукровки и магглорожденные будут готовиться к протесту, бунту, угрожая обидевшему Героиню судом и Азакабаном. Живописная картина однако. И Теодор с радостью бы на нее посмотрел, если бы она не причинила боль самой Гермионе. За ее счастье он готов был сделать все и даже больше. Он стал ее рыцарем в сияющих доспехах, открыв свое сердце, которое она приняла. И не от того, что была отвергнута Малфоем, как думал тот, а потому что разглядела в Теодоре все то, что хотела видеть в человеке, с которым готова была провести всю оставшуюся жизнь бок о бок. И пусть ей иногда не хватало американских горок в отношениях, что не оставалось без внимания Нотта, но он всегда, в тот момент, когда она начинала скучать, без раздумий заказывал порт-ключ в самые неожиданные места на планете, где Гермиона изучала флору и фауну джунглей, пыталась дрессировать пингвинов, вылавливала золото в речушках Австралии, пересказывая романы о золотой лихорадке былых времен, хлопала и смеялась, как маленький ребенок, попадая в парки развлечений, где уплетала сладкую вату за обе щеки, норовя объесться всеми сладостями, которые в детстве были под строгим запретом родителей-дантистов (Гермиона вскользь упомянула это, когда Нотт назвал ее жуткой сластёной. Тогда его стараниями ни одна слеза не скатилась по разрумянившейся после очередного аттракциона щеке девушки — ведь он скупил весь магазин и предложил раздать сладости всем желающим детям, зная, как Гермиона любит радовать и дарить улыбки счастья окружающим. И Теодор был одним из них. Нет. Он не был просто окружающим. Теодор Нотт стал единственным близким человеком для покинутой из-за эгоистичного Малфоя всеми друзьями, даже тем же самым Поттером и такой любвеобильной семьей Уизли, Гермионы. На самом деле, это не радовало Нотта. Он знал какой может быть Гермиона с друзьями веселой и непринужденной. Теодор готов был силой заставить их навестить подругу, но знал наперед, что Гермионе непременно сообщат о радикальных методах слизеринцев. Нет, Нотт не пострадает в ее глазах от слов «храбрых, доблестных» гриффиндорцев. Не превратиться в плохого мальчика. Но девушка бесповоротно разочаруется в таких вещах, как дружба, доверие, верность. А Теодор не хотел делать своей невесте еще хуже. Он верил и верит — Гермиона Грейнджер обязательно найдет новых друзей, еще лучше тех, что покинули ее в тяжелые для девушки времена).       — Наша свадьба не очередное светское мероприятие, — голос Гермионы был ровным. В нем не было и толики ненависти и обиды, сухая констатация факта. — Прошу простить, что мы, я, лишаю Асторию возможности выйти в свет, — кривая усмешка не испортила миловидное личико молодой волшебницы, не привыкшей к поведению чистокровных ровесниц, что выгуливали свои платья и фамильные украшения на светских раутах, следующих один за другим. Гермиона не могла и принять того, как легкомысленно относились они к торжествам: помолвкам, свадьбам, магическим крестинам. Они воспринимали все это так повседневно, будто ходили на них каждый день. Сплетни, что они переносили от одной к другой, портили все прекрасное, что бывало на этих традиционных, символичных праздниках. Гермионе уже довелось побывать на четырех подобных торжествах вместе с Ноттом. И она сказала самой себе и своему жениху, что они не станут очередной постановкой для волшебников Британии. Теодор не скрывал радости, но заметил, что от этого их свадьба не будет более скромной, чем у других (ведь брак заключается один раз и на всю жизнь! Кто-то, возможно, заикнется о старомодности данного заявления, но Нотту можно было верить, он не врал, когда говорил эти слова), просто Гермиона сама займется списком приглашенных, чтобы избавить их от участи предыдущих пар, вступающих в брак. И Гермиона была действительно счастлива с Ноттом. С Ноттом, что понимал ее, стремился узнать, угадывал каждое новое желание и беззаветно отдавал ей всего себя. Грейнджер не была эгоисткой. Но не могла заставить себя полюбить Теодора так же сильно, как и он ее, сразу, как только он появился в ее жизни, но она постепенно, открывая для себя его с новых сторон и во всех гранях, начала проникаться к теперь уже жениху симпатией, затем чувством привязанности и ближе к свадьбе она, не страшась, без лжи, могла сказать, что любит его — Теодора Нотта.       Это был неожиданный поворот в расписанной по часам жизни Гермионы Грейнджер. Нет. Не любовь к выпускнику Слизерина и чистокровному волшебнику, а что в ее жизни не было ни Гарри, ни Рона, ни Джинни, ни других Уизли. Они потихоньку испарились один за другим, когда у Гермионы возникали трудности, не желая попадать в них сами. Последней каплей для старшего поколения явился Драко Малфой. И в этом он не был виноват. Драко только помог показаться истинной натуре Уизли — беглецы с тонущего корабля, когда корабль скрыт от глаз, а произошедшие на нем и его дальнейшая судьба не попадет в прессу, являя во всей своей неприглядной наготе двуличность и лицемерие Уизли. И Гермиона искренне была ему за это благодарна. Ей сейчас, когда она пережила Войну, отношения с Малфоем, встречу с Ноттом, которая теперь будет красной нитью тянуться на протяжении всей ее жизни, подаренную им же надежду на возвращение памяти родителям (обширная библиотека Нотт Мэнора — гордость рода и, может, радость, ее новой будущей хозяйки), когда карьера в Министерстве требовала все больше отдачи, когда они вместе с Ноттом строили великие планы по реорганизации магического сообщества (как хорошо, что у Теодора не было никаких планов на жизнь, и он присоединился к своей будущей жене в Министерстве Магии!), Гермионе было достаточно редких, но милых и уютных встреч с Полумной Лавгуд, которая, как ни странно, перестала поддерживать Гарри, после нескольких остреньких словечек в ее адрес со стороны его жены Джинни в девичестве Уизли. Полумна продолжала увлекался магическими существами, вечно пропадая в разных уголках земного шара в поисках новых видов. Сколько разных интересных вещей она присылала Гермионе в качестве подарков. Нотта они всегда повергали в ужас, особенно, если они были живыми и пытались перевернуть Мэнор вверх дном. В таких случаях живые подарки незамедлительно отсылались к Хагриду, открывшему заповедник для магических существа недалеко от Хогсмида. Этот заповедник стал золотой жилой для Невилла Лонгботтома, что взялся преподавать и Гербологию, и Зельеваренье в Хогвартсе одновременно. И благодаря Хагриду и Луне у него был бесконечный запас для зелий в виде шкурок, клыков или когтей тех самых животных.       И смотря на картину, что разворачивалась перед Гермионой в новой ее жизни, волшебница была уверена — счастье есть стоит только подождать. И даже если оно будет не тем, каким ожидалось, не на той стороне, не с тем, о ком думалось несколько лет назад.       И пусть, когда наступил день свадьбы, ее свадьбы, их свадьбы, Гермионы Грейнджер и Теодора Нотта, когда они обменялись взаимными клятвами верности, любви и уважении — теперь, она, Гермиона Нотт, знала — сожаления, мысленное возвращение в прошлое, самобичевание не сделают человека счастливым, но сделает открытое сердце и желание жить дальше, не оглядываясь назад.       И пусть на свадьбу пришлось пригласить дальних родственников семьи Нотт, несколько чистокровных семей, важных полукровок (но от этого не менее снобов), четыре дюжины министерских работников, но шутки Блейза Забини, дружелюбие старшей сестры Гринграсс — Дафны Забини, рассказы о новых приключениях Полумны, Теодор, всегда находящийся рядом и видящей скучные разговоры вместо нее, были лучшими свидетелями для Гермионы: свет пробьется сквозь самые темные из времен, открывая нам другую сторону