"Что на заборе писано..."

«У троицы главных героев один мозг на троих. Переходящий.» (Несострадательный Барсук. Из обсуждений Второго сезона) Возле каменного забора, который ныне огораживал полицейское управление, стояла Анна Миронова и плакала. Громко и горько, но в тоже время очень аккуратно, дабы не размазать изрядный слой косметики. Рядом замер Яков Платонович Штольман, явно раздираемый противоречивыми желаниями. Руки его то вытягивались в направлении талии опечаленной красавицы, то скромно ныряли в карманы пальто. — Что случилось, Анна Викторовна? — спросил следователь. — А вы сами посмотрите! — жалобно и грозно повелела девушка. Она шагнула в сторону, открывая краткую и емкую, не допускающую двояких толкований надпись на заборе: «Анна М. — дура и стерва!» — Я не дура! — всхлипнула барышня, — у меня диплом есть! Из Парижа! Почти… — Почти диплом, или почти из Парижа? — профессионально уточнил Штольман, разглядывая ровные крупные буквы. «Шрифт Таймс Нью Роман, жирный, без курсива», — машинально зафиксировал мозг. — Это мелочи! Вот я папе скажу, и мы добьемся, чтобы ту сессию мне засчитали! Я не дуура! — То есть, по второму пункту у вас возражений нет? — усмехнулся Яков Платонович. Если он хотел утешить девушку, у него это получилась. Слезы в глазах у Анны Викторовны закончились, зато начались молнии. — Нет! Слово «стерва» указывает на то, что я — взрослая, самостоятельная, независимая женщина. Кстати, чтобы все это поняли, — она многозначительно уставилась на собеседника, — попрошу соседа раздобыть мне билет на представление. А папе напомню, что новые платья закончились, и пойти на бал не в чем! А от вас я требую немедленно найти этого негодяя, автора надписи, и вызвать его на дуэль! — Вы, кажется, были принципиальной противницей дулей? — поднял брови Штольман. — Это другое, — Анна гордо вскинула подбородок, и сложила руки на груди, — когда дуэль из-за меня — это дело исключительно благородное! — И если меня ранят или убьют, вы на сей раз даже переживать не станете? — Я, как велит мой долг медика, склонюсь над вашим изголовьем и подам утку! На столь щедрое предложение Яков Платонович отреагировать не успел. Совсем рядом раздался высокий, тонкий, захлебывающейся голос Антона Андреевича Коробейникова: — Кто посмел? Кто допустил? Черт знает что такое!!! Да я… Да ему! Новый начальник сыскного отделения тоже смотрел на забор, где пламенела еще более короткая надпись: «Антоша — бээээ!» — Это что же, господа, получается? Кто-то говорит, что я — козел? Коробейников содрал с нестриженной головы кепку, и от всей души запустил ее в прямо в восклицательный знак. Надпись не исчезла, а кепка, соскользнув, метко накрыла скучающую у забора лягушку. — Кваа? — изумленно вопросила она. — Я не козел! — объяснил Антон невидимой лягушке, — я вон, бездомную мышку пригрел, кормлю и пою. А жалование у меня невеликое, между прочим! — Может быть, имеется в виду другое звукоподражание? — предположил Штольман, — и «бээээ» значит, что кого-то от вас просто тошнит. — О, если кого-то от вас тошнит, — профессионально оживилась Анна Викторовна, — значит вы, Антон Андреевич, скоро станете папой! Коробейников завис, лихорадочно соображая, кто из мира живой природы ему более симпатичен — козел, или аист. Штольман смотрел на затылок отвернувшейся Анны, наслаждаясь видом в кои-то веки естественных, пушистых кудрей, не забальзамированных ядрёным химическим лаком «Прелесть». Это чудное мгновение прервал отмерший Антон Андреевич. — Тошнить весь город может только от вас, господин Штольман! — завопил Коробейников, — но я все равно не козел! — Кваа! — высказала свое мнение лягушка, явно напрашиваясь в приемные сестры к прирученной мышке. Но Коробейников поднимать кепку не спешил. — А тут и про вас, господин судебный следователь, написано! — перебила лягушку Анна, скорчив ехидную гримасу, — больше чем про нас с Антон Андреевичем! Третья надпись и правда, тянула на целое сочинение, причем исправленное и дополненное. Неизменным и нетронутым осталось только обращение – «Штольман». То, что была начертано после тире, несколько раз стирали, замазывали и зачеркивали. Там и сям торчали рожки и ножки отвергнутых слов: «идио…», «…годяй», «п…ц». После столь напряженного творческого поиска неизвестный автор добавил перед фамилией следователя «Поздравляю тебя». А поверх затертых вариантов значилось эмоциональное «ты балбес!!!» — «Поздравляю тебя, Штольман, ты — балбес…». Знакомое что-то… Похоже на цитату, — задумался Штольман, с интересом созерцая послание. — И это все, что вы можете сказать? — поперхнулся Коробейников. — Разве честь не требует смыть это оскорбление? — Анна явно жаждала появиться у постели подстреленного дуэлянта с уткой. — Да в чем только я не был виноват, если верить Второму сезону, — пожал плечами Штольман, — и совратитель я, и обманщик, и предатель. И двоеженец — пусть не формально, но по совести… Хватку сыщицкую растерял, половину улик прохлопал. Часовню тоже я, наверное развалил. «Балбес» на фоне всего этого — практически комплимент. — Такое ощущение, Яков Платонович, что вы были в Индии, и приняли буддизм, — раздраженно фыркнула Анна. — Увы, в ЭТОЙ жизни в Индии мы не были… — печально и искренне вздохнул Штольман. — Что же вы такое пьете для спокойствия? — нахмурилась Анна, — мне вот пустырник давно не помогает. И даже шампанское Клюева никакого эффекта не дает! — Я не пью. — Курите? — вклинился Коробейников. — Я слушаю. — Что именно слушаете? — переглянулись Анна и Антон. — Фасоль. — Кваа? — Вы же знаете, что я ношу с собой банку фасоли. Если ее трясти, раздается шелестящий ритмичный звук. Очень успокаивает и настраивает на философский лад. Яков Платонович раскрыл саквояж, и вытащил на свет упомянутую емкость, приговаривая: — До настоящих антистресов еще далеко. Но чем плох природный аналог? Он торжественно вручил банку Анне. Девушка осторожно попробовала ее встряхнуть. Фасолинки стукнули — и правда, весьма приятно для слуха. Словно волны зашелестели по камням. — А мне, а мне можно? — протянул руки Коробейников. … Штольман торопливо прошел в кабинет. Из окна хорошо было видно, как Анна и Антон, склонив головы, по очереди встряхивают банку. Лица их при этом были на удивление детскими, светлыми и чистыми, совсем как раньше. На позабытой хозяином кепке сидела лягушка и тоже упоенно медитировала. Яков Платонович вздохнул, и заставил себя оторваться от чУдной картины. Нет, он вовсе не надеялся на то, что шуршание фасоли излечит его любимую женщину и единственного друга. Чтобы спасти их и себя от этой странной и страшной перекрученной реальности, требовалось очень много думать. А думать невозможно, если отсутствует мозг. К сожалению, с реквизитом в этом мире были большие проблемы. Платья донашивали аж с 1870-хх годов, бутоньерки помнили Оскара Уайльда в юности, диалоги для персонажей отжалели ситкомы и шоу… Серое вещество тоже было в большом дефиците. Штольману, Анне и Антону достался один мозг на троих, коим они и пользовались по очереди. Ну и как можно раскрыть загадку искривленного Затонска, если разум и логика с тобой один раз в три дня? Поэтому Яков Платонович, скрепя сердце, пошел на хитрость, и подсунул друзьям банку с фасолью. Хуже точно не будет, они хотя бы отвлекутся от нытья и склок. А может быть, и правда, немного нервы подлечат? А он, оставив у себя бесценный мозг, будет искать выход. И непременно найдет! …Только откуда все-таки взялись эти надписи на заборе?