Глава 10. Поезд, который едет в никуда

      Ломка. Это слово вызывает мурашки даже у тех людей, которые никогда не сталкивались лицом к лицу со своим личным адом — с наркотиками. — Остановись, — говорили ей друзья, когда видели это осунувшееся, болезненно бледное лицо. — Бросай! — молила ее родная сестра, когда она в очередной раз еле успела откачать девушку и поставить капельницу, которую смогла выпросить у престарелой медсестры в ближайшей поликлинике. — Когда ты уже завяжешь с этим? — спрашивал у нее Миша каждый раз, как привозил ей очередную дозу.       Окружающие видели, как неумолимо быстро угасает ее огонек жизни, как потухают до этого всегда горящие влюбленные глаза. Они видели, как морфий высасывает из хрупкой девушки всю энергию.       Легко сказать «брось». Вы лучше скажите, как… как отказаться от того, что позволяет заткнуть поглощающую пустоту? Как бросить то, что дарит тебе покой и забвение?       Передозировка. Морфий из верного и надежного друга превращается в беспощадного убийцу. Он проходится по всему телу, касается каждой косточки, разрывает каждый сосудик. Это конец. Даша уверена, что сейчас она переступила через эту черту и все… она умирает…       Юля снова спасает, вызывает Лизу, которая добрых 6 лет отучилась на врача-реаниматолога. Девушка приезжает за 10 минут и не отходит от подруги всю ночь. — Говори со мной! Говори, сука!       Даша молчит. Она еще никогда не видела свою подругу настолько серьезной и собранной. В голове слишком много пустых и ненужных мыслей и вопросов: почему Юля уже два года работает барменом в каком-то второсортном клубе, если у нее есть диплом врача? Почему она приехала? Зачем она сидит с ней сейчас и заставляет с ней разговаривать?       Сознание мутнеет, и кажется, будто оно вот-вот провалится в безмерную пустоту. Девушка уверена, что с этой пустотой придет спокойствие, а сердце… просто остановится, замрет навсегда.       Лиза одним уверенным и достаточно сильным ударом по щеке прогоняет из головы всю темноту. Даша возвращается в реальность и до самого утра пытается разговаривать с подругой.       Ночь проходит. С восходом солнца приходит осознание того, что жить еще хочется. Девушка нашла в себе силы. Она отдала прямо в руки родной сестре все свои заначки, чтобы не было соблазна сорваться. И вот… Дарья остается один на один сама с собой.       Первая ночь без морфия прошла более менее спокойно, только временами очень хотелось пить. И девушке уже показалось, что так будет всегда, что бросить — это не так уж и сложно.       Вторая ночь расставила все точки над i. Бесконечные судороги, оледеневшие конечности, жар во всем теле. Казалось, будто бы внутри кто-то зажег маленький костер, который своим жаром обжигал каждую, буквально КАЖДУЮ клеточку тела. Пот ручьями стекал по коже, пропитывая старую растянутую футболку насквозь. Хотелось все это остановить, выключить. Револьвер. Так хотелось взять в руки револьвер, вытащить из барабана один патрон, оставляя себе мизерный шанс на выживание, и сделать роковой выстрел прямо в голову, хорошо понимая, что он точно прекратит эти страдания. Но под рукой нет пистолета, нет ножа или чего-то еще, чем можно было бы себя убить. Есть только скомканное одеяло и кошка.       Большая серая кошка с пронзительными янтарными глазами, которые достаточно редко можно было встретить в природе, лежала у девушки в ногах и тихо мурлыкала, стараясь успокоить бьющуюся в конвульсиях хозяйку. Как ни странно, мохнатое животное в ногах успокаивало. Было не так одиноко.       Судороги прошли только через двое суток. К этому времени Дарья с трудом удерживала свое сознание в этом мире. Обезболивающие таблетки дома уже закончились, да они особо и не помогали. Желудок и весь организм в целом требовал хоть крупицу какой-то пищи, но Даша не могла найти в себе силы, чтобы просто пошевелить одним пальчиком, что уж говорить о еде, которую нужно пережевать и проглотить. — Бабушка звонила… — шепчет Юля прямо на ухо девушке, свернувшейся под одеялом в калачик.       В ответ Даша лишь тихо и жалобно стонет, намекая на то, что ей совершенно не до этого. Даже шепот сейчас звучал так, будто сестра стояла у Дарьи над ухом и орала в мегафон, разрывая барабанные перепонки. — Может врача вызвать? — Упекут… — пролепетала девушка сквозь слезы, льющиеся градом по щекам.       Даша плакала от боли, терзающей ее тело уже третьи сутки, плакала от собственной беспомощности. Сейчас уже просто хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

***

      Карандаш тихо шуршит по бумаге, оставляя после себя неяркий серый след. С каждым новым штрихом на чистом белом листе вырисовывается фантомный образ. Даша точно не знает, что она рисует. Ее тело все делает само: мозг проецирует жуткие воспоминания из прошлого, а руки в это время создают то, что можно назвать настоящим образом боли.       Маленькое зашуганное существо, чем-то отдаленно напоминающее облезшего котенка — вот, что по итогу оказалось на некогда чистом листе. У этого животного были огромные глаза, которые застилал туман. Котенок был слеп… Почему? Хрен его знает! Это был лишь образ из головы, который полностью отражал ее чувства в моменты самой сильной ломки.       Поезд тряхнуло. Альбом проворно скатился с колен и шлепнулся на пол рисунком вниз. — Если я сейчас повернусь и увижу карандаш в твоих руках, то этот альбом окажется у тебя в заднице… — грозно прорычал Шастун, который лежал на соседней полке спиной к девушке и пытался уснуть. — Я даже открою глаза, чтобы на это посмотреть, — язвительно протянул Позов со своего места на верхней полке.       Девушка ничего не ответила, лишь подняла с пола альбом и продолжила в полной тишине шуршать карандашом. — Ей Богу, Даш! Время три часа ночи! Какого хуя ты не спишь?! — Антон развернулся к девочке лицом и даже приподнялся на локтях, чтобы заглянуть ей в глаза. — У нас завтра собрание. Стас обещал устроить разнос! Не думаю, что не спать всю ночь — это хорошая идея! — Не включай мамочку, Тох! — Он не мамочка. Он, как оказалось, дя-дя… — растягивая последнее слово по слогам, пробурчал Дима, которого окончательно разбудили эти двое. — Перенесите свои семейные разборки на утро, а? — А может ты перенесешь на утро свое занудство? — подражая его манере речи, огрызнулась Дарья. — Шастун, угомони свою родственницу! — Шастун, угомони своего зануду! — Как же вы заебали!       Антон, мечтающий уже просто спокойно поспать в тишине, сейчас дошел до пика. Скинув на пол одеяло, под которым ему все равно было жарко, парень молча вышел из купе, прихватив из кармана куртки сигареты, и захлопнул за собой дверь. — Доигралась? — Я? Я вообще молча сидела и рисовала! Это вы до меня доебались!       Дима уже хотел завершить этот разговор на такой красочной ноте и собирался отвернуться обратно к стенке, но Дарья неожиданно резко откладывает альбом в сторону и, игнорируя специальную лесенку, подтягиваясь на руках, запрыгивает на свободное место сверху. — Поговорим? — О чем? — Дим, ты ведь не дурак. И мы с Антоном оба это прекрасно понимаем, — Дима наигранно улыбнулся, но девушка не обратила на это никакого внимания и продолжила. — Шастун не мой дядя. Думаю, ты это понял сразу.       Видимо этот разговор заинтересовал Позова, потому что он убрал с лица свои наигранные эмоции и сел на своей постели так, что теперь их глаза были на одном уровне. Девушка подогнула ноги по себя, чтобы было удобней сидеть, а ее голубой взгляд был прикован к какой-то произвольной точке за головой Димы. Смотреть ему прямо в глаза было тяжело. Его взгляд был испытывающим, пытающимся заглянуть в самую душу, чего девушка допустить не могла. За последнюю неделю она и так слишком часто выворачивала себя наизнанку, показывая свой внутренний мир посторонним. — Это я тогда встретилась с Антоном в кафе… и я обокрала его… — Ты права, я не дурак. Это все было понятно с самого начала. Но я не понимаю одного… Как, сука, ты так промыла мозги Антону, что он уговорил Стаса взять воровку на работу?! — плохо скрывая кипящую злость внутри, сквозь зубы процедил Дима.       Его можно было понять. Со стороны постороннего человека вся эта истории выглядела по меньшей мере странно. Какая-то малолетняя девчонка ворвалась в номер популярного комика, спиздила кошелек и браслет, сбежала в Воронеж, там они снова встретились каким-то пиздец магическим образом, девушка вдрызг напилась и попала в больницу. И где-то между всей этой кутерьмой событий Антон успел проникнуться симпатией к этой сумасбродной девчонке! Бред? Еще какой! И Дарья, даже если очень сильно постарается, не сможет объяснить, почему Шастун вдруг решил ей помогать. Она и сама-то пока не до конца понимает, почему… — Дим, он спасает жизнь… и не только мою… — Пацан… ну конечно… Хочешь его с детдома забрать? — Разговор не об этом, — немного грубее, чем надо было, обрывает его девушка. — Я хочу, чтобы ты понимал: ради этой работы я готова измениться. Этот шанс я не проебу! — Я на слово не верю, Дарья. Сказать можно что угодно. Делом докажешь, тогда поговорим. — По факту. Просто… короче, главное, чтобы никто из команды не знал обо мне и Антоне… — Сама же сказала, я не дурак. Я все прекрасно понимаю и шанс на лучшую жизнь отбирать у тебя не буду. В конце концов, все имеют право на ошибку. Только… — Дима немного замялся, будто подбирая правильные слова, чтобы девушка поняла мысль, которую он хочет донести до нее, — Антон… он непростой человек… В какой-то момент он выгорел, устал от этого всего, что ты видишь по телеку и в ебанном ТикТоке. Поэтому он иногда… может… вытворять что-то… пиздец странное. Парень со своими эмоциями не в ладах. Так что… будь готова ко всему… — Я поняла тебя, Дим. Спасибо, что выслушал и дал шанс.       Дарья мягко улыбнулась и, как невесомое перышко, буквально спорхнула с верхней полки вниз. Ловкие пальцы вытянули из кармана куртки зажигалку и одну сигарету. — Вы же знаете, что в поездах курить запрещено? — язвительно протянул Позов, который уже успел выключить свою серьезность и зарыться обратно в одеяло. — Не умничай!

***

      Девушка поджигает сигарету, зажатую в губах, и, выпуская из легких лишний дым, заходит в небольшой тамбур. Тут достаточно прохладно, и Дарье приходится обнимать себя за плечи, ведь тонкая спальная футболка совершенно не греет. — Тут холодно, куртку надень, — машинально прочеканил Антон, даже не смотря на девушку.       Его взгляд был прикован к небольшому окошку в двери вагона, за которым, по сути, ничего не было видно из-за ночной темноты. Тусклый свет потолочной лампы прятал от Дарьи эти стеклянные глаза, отражающие мечущуюся в сомнениях душу.       Дарья. Сколько от нее эмоций. Они кипят, их слишком много. Антон не справляется с их наплывом. Сердце бьется неимоверно быстро, когда она рядом. И одна половинка души словно магнитом тянется к ней, просит близости, моральной, блять, близости! Эта часть мечтает говорить с ней ночами напролет обо всякой ерунде, мечтает наблюдать за тем, как эти тонкие красивые пальцы сжимают карандаш и выводят на бумаге прекрасные образы. Это ведь так волшебно. Но есть и вторая половина души, которая буквально кричит… нет, она орет нечеловеческим голосом о том, что нужно бежать без оглядки от этой девчонки. Она опасна. Она как вредная привычка, как сигареты, уничтожающие легкие в прах.       Две стороны одной медали. Ебанный инь-янь.       Москва становится все ближе с каждой минутой движения поезда. Антону нужно будет идти домой… а там она… Ира. Которая целую неделю обзванивала всех его друзей, пыталась связаться с ним, выяснить, что происходит. Она ведь ничего не знает… не знает, насколько глубоко он погрузился в этот океан. Холодный, опасный, пустой. Он на дне. А Ира об этом не знает. Она ждет, переживает, любит…       Все это сводит с ума, заставляя сердце метаться по всей грудной клетке. И ведь ничего уже не изменить: ни остановить поезд, ни повернуть время вспять, ни бросить эту маленькую хрупкую хрустальную вазу, которая все еще стоит тут, рядом… В давящей тишине Антон слышит каждый ее шумный выдох после очередной затяжки, краем глаза он видит стройный силуэт, мнущийся у стены. Она рядом. Ее сладковатый запах духов и жженого табака переполняет маленькое помещение, создавая полное ощущение того, что девушка повсюду. Она занимает все свободное пространство одним лишь своим присутствием. Это сводит с ума. — Рассказала ему? — Антон наконец прерывает затянувшееся молчание, чтобы заткнуть кричащие внутри мысли. — Дима не дурак. Он и сам все понял. И врать ему не имело никакого смысла. Тем более, он твой лучший друг… — Может, оно и к лучшему… — вяло протянул парень, сбрасывая пепел вместе с истлевшим бычком прямо на пол. — Устал… блять, как же я устал… — Тош, не рассказывай Ире ничего. Не надо, — будто прочитав его мысли, спокойно говорит Дарья, выпуская из легких очередное облако дыма, — тебе ведь хорошо с ней. Не надо все портить. — Портить?! — в голове что-то щелкает. Нечеловеческий рев той самой второй половинки души наконец вырывается наружу.       Такое простое короткое слово — «портить». Оно взрывает сознание, испепеляя все внутри. Эмоции берут верх, затмевая разум, опуская мутную пелену на глаза.       Жесткая, сильная рука молниеносно оказывается на тонкой шее девушки, пальцы сжимают нежную кожу, не заботясь о возможных повреждениях, а тяжелое горячее тело парня всем весом вжимает Дарью в холодную стену позади нее. Стеклянные глаза больше не отображают в себе тот милый светящийся осенним солнцем лес. В них лишь искренняя боль и чистый гнев. — Я испортил все неделю назад, когда согласился выйти к тебе, когда пошел на эту ебанную улицу, когда пустил тебя в свой номер! Да что там в номер… ты ко мне в душу пролезла! — Антон даже не кричал. Он говорил тихо, вкрадчиво и очень четко, склонив голову к самому уху девушки, да так, что пересохшие, обветренные губы едва ли не касались мягкой молочной кожи.       Тонкие девичьи пальцы ложатся на трясущуюся от напряжения руку, сжимающую горло. Она выглядит пугающе спокойной, от таких резких движений парня на ее лице не дрогнул ни один мускул. Лишь океан, голубой холодный океан встрепенулся едва различимым в этом полумраке страхом. — Я могу уйти… — шепчет девушка, смотря Антону прямо в глаза, будто ожидая заметить в них что-то знакомое, найти хоть толику былой доброты и заботы.       Хочется ударить. Так хочется почувствовать, как грубая кожа на костяшках соприкоснется с ее мягкой щекой, оставляя на ней некрасивый, но до одури яркий след, который со временем посинеет и превратится в маленький космос. Космос, который будет напоминать парню о том, что девушка рядом с ним уязвима, что она нуждается в его защите. Так ведь проще. Перевалить всю вину на другого человека проще, чем признаться самому себе, что не он ей нужен, а она ему…       Антону становится тяжело дышать. Он чувствует, как силы покидают его тело, как ноги начинают медленно подкашиваться. Эмоций слишком много. Они начинают высасывать физические силы, заставляя все тело сотрясаться от неконтролируемой злости. — Блять! Уйти?! Серьезно?! Хочешь сейчас уйти?! Я же сдохну! Ты… Ты как наркотик! Без тебя хорошо, но с тобой лучше, понимаешь?! Я понимаю, что тебя быть рядом со мной не должно, но… — хватка ослабевает, рука безвольно опускается, Антон отшатывается от девушки, как от огня, а Дарья все продолжает стоять, вжимаясь спиной в ледяную стену, и смотреть на него, будто заглядывая в самую душу, — я в любом случае сдохну… — Антон… Тебе нужно постараться разобраться в себе. Иначе ты просто потеряешься, как потерялась когда-то я. Не повторяй моих ошибок…       Даша выпускает из руки все это время зажатую между пальцев наполовину скуренную сигарету и выходит из тамбура, оставляя Антона один на один с ее словами, повисшими в вязкой тишине тамбура.

***

      Солнце не щадит никого. Оно быстро и уверенно поднимается из-за горизонта, освещая своими лучами все вокруг и тем самым выгоняя из людских сознаний такой нужный и любимый сон.       Антон щурится и прикрывается руками от пронзительного утреннего света, льющегося прямо ему в лицо из окна в купе. Парень пытается, не открывая глаз, вытянуться во весь рост и размять затекшие от неудобной позы мышцы, но тут его рост играет с ним злую шутку, и голова больно врезается в стену. — Сука… — печально протянул Шастун, потирая ушибленное место.       Рассчитывать на доброе утро уже не приходилось, поэтому Антон все же разлепляет глаза и садится на постель. Сонный взгляд скользит по купе, натыкается на скомканное одеяло, валяющееся на полу, а после падает на полку напротив… пустую. — Ди-и-им, — позвал друга Шастун, стараясь спрятать нарастающее внутри волнение, — где Даша? — Откуда мне знать, — пробурчал Позов из-под своего одеяла, — я за ней не слежу. Как-никак твоя родственница.       Сердце как-то болезненно сжалось в груди. Вчера после достаточно эмоциональной ночной беседы девушка покинула тот злосчастный тамбур раньше него, но, когда Антон вернулся в купе, ее постель была пуста. Сейчас картина была точно такой же, даже одеяло было помято так же, как и вчера. Вывод: Даша сюда не возвращалась. Вопрос: куда блять она делась? В поезде не так много мест, где можно потерять человека…       Когда страх внутри уже начинает постепенно долбить мозг жуткими догадками о том, куда могла пропасть Дарья, а совесть грызла душу за то, что парень не смог сдержать свои эмоции и так грубо вылил их на хрупкую девушку, дверь купе неожиданно отъезжает в сторону, и в нее заваливается Даша. Она выгружает на небольшой откидной столик сразу три стакана с чем-то явно горячим, пачку, непонятно откуда взявшегося, овсяного печенья и целлофановый пакет, в который были завернуты бутерброды с колбасой и сыром. — Доброе утро! — весело улыбаясь, буквально пропела Дарья, усаживаясь на свое место. — Я нам завтрак намутила! — Ты… ты где была?! — В соседнем купе, — как-то безучастно ответила девушка, распаковывая печенье, — мне не спалось. Вот я и свалила в пустое купе, чтобы вам не мешать спать и спокойно порисовать. А что? — голубые глаза с какой-то детской наивностью устремляются в сторону окончательно охреневшего Антона.       Шастун смотрел на эту на первый взгляд, кажется, радостную девушка, сидящую перед ним и зубами разрывающую бедную упаковку печенья, которая никак не хотела ей поддаваться. Она была в приподнятом настроении, что сегодня выглядело достаточно странно. Будто не было того разговора в тамбуре, не было грубой тяжелой руки на ее тонкой нежной шее. Это напрягало, но… было что-то еще…       Глаза. До этого Антон видел в них море, пускай и холодное, отстраненное, временами обжигающее, но все же море. Сейчас же этой знакомой родной воды не было. Не было того мягкого голубого цвета радужки, пропал тот самый жизненный блеск. — Беру все свои слова обратно! Дашка лучшая! — заявил Дима, откусывая бутерброд с колбасой. — Я пойду умоюсь. А то с этим Стасом, мы даже домой не успеваем заехать, — заспанный парень кое-как сполз со своей верхней полки, одновременно дожевывая импровизированный завтрак, и вышел из купе, оставляя Дашу, Антона и печенье наедине. — Что с тобой? — прошептал парень, не отводя взгляда от девушки. — О чем ты? Что со мной не так? — искренне не понимая суть вопроса, Даша даже отвлеклась от истерзанной пачки печенья и уставилась на Антона своим пустым взглядом.       Да, теперь он точно видел, что ее глаза изменились. Цвет радужки стал гораздо темнее и из ярко-голубого превратился в темно-синий, почти черный. Это невозможно было объяснить с научной точки зрения. Антон раньше никогда с таким не сталкивался. Но сейчас, когда он смотрел в эти помрачневшие глазки девочки, он видел в них лишь звенящую пустоту и ни капли привычного океана. — Ты какая-то… не такая… — Тош, со мной все хорошо, — она по-доброму улыбнулась, а ее нежная, но до жути холодная ладонь опустилась ему на колено, аккуратно поглаживая горячую кожу. — Я не хотел… то, что произошло вчера… Я не хотел делать тебе больно… — Я знаю, Антош, знаю, — ее голос, до чертиков мягкий и спокойный, заставлял дыхание прерываться, а сердце колыхаться, как завядший осенний лист на суровом морозном ветру.       Антон, снова руководствуясь собственными эмоциями, не сдерживая внезапный порыв, обнимает девушку, крепко прижимая худенькое тело, спрятанное под объемной черной толстовкой, к себе. — Неженка… — прошептала девушка, широко улыбаясь парню в плечо.

***

      Вымотанные эмоционально и физически Антон, Дима и Даша ввалились в кабинет, в котором должно было проходить это их собрание. Позов, мечтающий положить свое тело уже хоть куда-нибудь, откидывает раздражающую сумку с вещами в угол комнаты, а сам падает на небольшой кожаный диванчик, практически сразу погружаясь в сладкую полудрему. — Я пойду в тайную комнату наведаюсь, — прошептала девушка, стараясь не разбудить уставшего Диму.       Пустые синие глаза натыкаются на откровенно ничего не понимающий взгляд Антона, который никак не мог осознать смысла сказанной девушкой фразы. Нежно-розовые губы растянулись в лучезарной улыбке. — В туалет, Тош. В туалет. Рассказать, что я буду там делать? — Избавьте меня от этих подробностей… — нечленораздельно пробурчал Дима, лежа лицом в подушку.       Даша со звонким хохотом покинула кабинет, Позов тихо засопел на своем временном пристанище, а Антон остался стоять один посреди комнаты.       Шастун стянул с себя куртку и уже хотел пристроиться на свободном кресле, немного подремать, как на глаза ему попался аккуратно пристроенный в уголочке черный рюкзак, обвешанный разными значками и брелоками. Что за тяга к различным украшениям, да еще и в таких количествах? Хотя… — Антон взглянул на свои запястья, увешанные различными браслетами, — не мне ее судить.       Рюкзак был немного приоткрыт, и оттуда виднелся уголок бумажной обложки того самого альбома, который сам Антон не так давно подарил девушке.       Все происходит как-то само собой. Шастун не успевает опомниться, как он уже сидит на подоконнике и раскрывает альбом. Внутри него заполнено лишь несколько страниц, две из которых зарисованы мелкими бессмысленными картиночками, каких полно в интернете. Антон начинает терять интерес и уже закрывает альбом, как к нему на колени вываливается сложенный вдвое лист бумаги.       Он не был похож на все остальные листы. Бумага была вся измята и искорежена будто… от слез… На листе не было привычных штрихов простого карандаша, не было каких-то фантомных образов, которые могла расшифровать только сама художница. Были лишь коряво написанные строчки, которые к краю листа постепенно съезжали набок. Ты стоишь на краю, и мысли, Живущие у тебя внутри, Разжигают давно потухшие искры Вашей дряблой, увядающей любви. Ты стоишь на краю и видишь Свои цели, свою жизнь и мечты, Но тут уже ничего не изменишь, Все они давно мертвы. И вот ты стоишь, одиноко Оглядываясь по сторонам, И забываясь, притворно Улыбаешься облакам. Внутри тебя уже пусто, Сердце не бьется давно. Тебе сейчас очень плохо, Да и не было никогда хорошо. Ты стоишь на краю, а пропасть Так и манит тебя сделать шаг. Твое тело свинцом нальется…       Дальше запись обрывалась, и лишь в самом уголке страницы мелкими буквами было написано: «Вытащи меня из этого поезда, потерпевшего крушение…»       Тело прошибло холодным потом. Каждая строчка, написанная этим корявым, но до безумия красивым почерком, буквально кричала о том, сколько боли было вложено в них при написании. Как красиво… и как, сука, больно… Я… я виноват! — Антон?