Часть 1

— Гретель? Она повернула голову — и две звезды блеснули меж высоких трав. Лунный свет укрывал демоницу невесомой серебряной вуалью. Она сидела на плаще, чуткая, плавная, словно хищник в засаде, если бы не нежная улыбка. — Что такое, Зиг? Я думала, ты спишь. Он тяжко сел, бряцнула кольчуга, сложенная под голову: — Нет. Невмоготу. — Мне тоже, — зашуршал голос вместе с перешёптыванием трав. Густой сумрак, опьяненный этим ароматом: горьковатым, тяжёлым, пряным… и тишина. Неописуемо-манящая, томная — такую не страшно разбить нервным вздохом. И Зигфрид вздохнул. — Гретель? Скажи… ты любишь лето? — Такое, как сейчас? — кошачьи зрачки поникли, укрывшись за бархатом ресниц. — Я давно не думала о земной погоде… мне вьюга и зной безразличны. Всё кажется одинаковым. Её слова, такие тихие, сдавили сердце. Зигфрид подался ближе, примяв траву — теперь ничто её не скрывало, не прятало от него лёгкую ткань юбки, изгиб спины в корсете, голые белоснежные лодыжки. — Но запах… неужто ты не чувствуешь? Пышная грудь трепетно всколыхнулась. Задрожали мелко-мелко ресницы. Гретель вслушалась в сумрак. — Чувствую. Душа застряла в горле — холодные пальцы коснулись его грубо обтёсанной руки. От ласковых прикосновений всю руку проняло дрожью — и дальше, мурашками от хребта до сердца. Благоуханный полумрак давил на горло. Гретель скромно глядела в сторону, на свой корсет, перебирая шнуровку. — Спасибо, что показал мне мир, Зиг. С тобой он… кажется лучше. С трудом дыша, заворожённый, он двинулся ещё ближе, суконной штаниной к мягкому бедру. Переплёл их пальцы. Гретель чуть было встрепенулась — и легла головой на его плечо. Чёрный шёлк волос коснулся шеи — Зигфриду показалось, будто не поле, а эти локоны источают горьковатый дурман. Он с наслаждением закрыл глаза, оцепенение отпустило. Ему на смену пришло особое, мягкое и вместе с тем жгучее чувство: не истома, не тоска, не радость — нечто, разом вобравшее в себя и пряную духоту ночи, и уходящее тепло земли, и тихие улыбки звёзд… и близость её тела. Зигфрид склонился, не поднимая век — ощутил на губах невесомый поцелуй. Молчание. Сердце отсчитывало мгновения ударами. Его загрубевшее, спёкшееся в собственной крови сердце — билось не в такт. И снова дрожь по рукам накатила волнами, как после битвы. Осторожно, как святыню, он выпустил Гретель из объятий и уложил на плащ. Густые травы склонились над головами, укрывая их от небесных глаз. Ещё один поцелуй — на сей раз глубокий, длительный; чуть сладкий привкус губ, зовущее к себе дыхание… робкие девичьи пальцы на затылке, живот на животе. Нутро просило большего. Узреть её нагой, как в первый раз, стыдливо укрытую лунным светом, впиться в мягкий мрамор, раствориться в ней, как в бесконечной грёзе… — Зиг. Прошу, не надо. Он замер. Зелёные звёзды мерцали тревогой. Гретель попросила жалобно: — Опомнись. Я не крестьянка, не твоя жена — я демон. Не губи себя, Зигфрид. И эти прекрасные, добрые глаза наполнили слёзы. Живот и шею обожгло стыдом: что он чуть не наделал! Он отстранился, глядя на неё испуганно-отчужденно, убрал медленно руки с грудей и корсета. И молча смотрел, как Гретель поднимается, грустной улыбкой украшает эту ночь — и растворяется в тумане, ползущем всё гуще над остывшей землёй.