Ветивер

Незаметно прошли пять дней, с того момента как Кей проснулась в одиночестве в квартире Хайтани. Сегодня у нее день рождения. Сегодня умерла мама. 1 мая, 5:30 Кей открыла сонные глаза. Взгляд уставился в потолок, который был полностью принадлежал темноте первой майской ночи. Девушка прикрыла веки, налитые свинцом. Она перевернулась на бок, но сон не шел. Повеяло загробным холодом. Сегодня будет шесть лет как умерла мама Кей — Юи Ивамото. Женщина погибла от рака легких. Тогда в черноволосой что-то надломилось в первый раз. Сегодня ночью прилетят родственники художницы из России, ведь именно Кей настаивала похоронить ее на родине, в Роппонги. Юи была доброй, нежной и умирала с улыбкой на лице. Наивной, она заменяла Ивамото отца, ушедшего из семьи. Женщина учила кататься ее на велосипеде, хоть и не научила ездить на двухколесном. Не успела. Девушка проглотила противный ком в горле, сделав очередной затяг. Домой не хотелось заходить. Кей полностью стеклянными глазами наблюдала за рассветом, который лился по небу яркими разводами. Черноволосая верит в то что именно ее мать нарисовала этот рассвет, и будет рисовать его каждый год, в день ее смерти, в день рождения ее дочурки Кей, как подарок. Ивамото прикусила губу, наполнив легкие очередной порцией табака. После смерти Юи наступил ад. Сущий ад, который ярким светом отражался в глазах одиннадцатилетней черноволосой. Когда умерла мать, ее отдали в приют. Прожила она там только неделю, после чего ее удочерил ее же отец, который ранее ушел из семьи. У него была взрослая дочь от первого брака — Маша, и жена Анастасия. Тогда та была беременной ее сводной сестрой Евой. Какая обширная родословная. Кей затушила сигарету, и достала новую. Мама ей не снится. Словно боится ранить ее еще сильнее. И зачем отец вообще приезжает на кладбище, если ему плевать на Юи? Ради галочки? Что они были счастливой семьей? Девушка не смогла докурить сигарету и затушила ее спустя пару десятков секунд, выругавшись матом на русском. Ран не должен об этом знать. Ивамото прошла в квартиру, опять рухнув на постель. Девушка завернулась по нос в ледяное одеяло, стараясь согреться. Но не выходило. Холод пожирал изнутри. Кей хотелось кричать, а тело дрожало не от холода, а от боли. Той самой глубоко забытой моральной боли, как и физической. Именно Юи научила ее рисовать. Тогда Кей научилась летать. Тогда, в тот день, когда ей было шесть, она впервые взяла в руки кисть, замазанную маслом и акрилом параллельно. И провела свой первый штрих. *** 14 июня, 1994 год.  — Давай Кей, ты сможешь! — радостно выкрикнула Юи, сдерживая в руках кисть ребенка и свою собственную для рисования. Женщина усмехнулась, смотря за тем как ее дочь набирает желтый с палитры. — Ты хочешь нарисовать солнышко, как я тебя учила? — улыбаясь спрашивает Ивамото-старшая, на что Кей кивает головой. Ребенок аккуратно, словно боясь ранить лист бумаги проводит яркую линию желтого цвета посередине листка. Она улыбается, и продолжает аккуратно вести линии. В итоге, спустя пять минут на бумаге красовалось ярко желтое солнце с лучиками, и улыбкой. Юи похлопала в ладоши, обнимая дочь. — Ты такая молодец, дай пять! — она показала Кей все пять пальцев, на что та вытянула свою ладонь. Помещение услышало тихий хлопок, а после чего маленькая комната наполнилась детским звонким смехом, смешанный с женским. Кей издала болезненный стон, а после помещение услышало громкий всхлип, вместо смеха. Девушка плакала. Слезы скатывались по щекам, оставляя за собой соленую дорожку на коже, которую неприятно жгло. Ей казалось, что время остановилось, что осталась только она и ее воспоминания, наполненные болью от утраты. Поздно сожалеть, Кей Ивамото. Заслужила ли она это? Никто не знает, даже сама Кей. *** — Тебе вызовут такси. — это была единственная фраза, которая была сказана отцом Кей за три года с их последней встречи. У девушки не было слов. На часах время было 8:49, а в зеркале перед Ивамото была полностью одетая в черно-белое девушка. Смольная свободная юбка с высокой талией, ботинки, черные колготки, белая рубашка с темно-красным галстуком. На плече рюкзак, тоже как ни странно черного цвета. Смольные волосы завязаны в высокий хвост на затылке, а в основной массе был темно-коричневый кандзаси* с веткой жасмина на конце. В руке цепкой хваткой был зажат букет ярко-красных роз, с черной лентой. Кей выдохнула, заправила прядь волос за ухо и отправилась на улицу, ждать заказанное ей такси. Ему противно даже ехать с ней в одном салоне авто, что уж говорить о какой-то родственной связи. Кладбище. Было неприятным на вид, отталкивающим. Само оно находилось на горе, на возвышение. Как хорошо что Кей одела черные кроссовки. Вокруг были лишь могилы, а на самой высокой части была маленькая заброшенная церквушка. Там все семейство Ивамото и договорилось встретиться. Ведь основная часть сея семейства не знала японского и не понимала как найти нужную могилу. Как только Кей остановилась на твердом асфальте, она увидела смутно знакомые лица. Все тоже в черном. Девушка лишь кивнула им головой. На этот раз не взяли с собой Еву. Как жаль. Черноволосая лишь кивнула им головой и повела их в полном молчании к могиле матери. Они прошли парочку лавочек с благовониями, и художница все-таки приобрела подставку и саму палочку. Вся остальная семья шла без цветов. Она ощущала к ним только лишь. Безразличие? Анастасию верующая, отец ее Федор — такой же повернутый религией фанатик. Спустя минут двадцать непрерывной ходьбы, они все-таки остановились у могилы. — Привет, мам. — обратилась к могильному камню Кей, проходя на территорию. На камне были иероглифы — 岩本由紀. Ивамото нежно улыбается, помещая цветы в вазу. Все ее действия проходили в полном молчании. Ивамото-младшая ловит себя на мысль, что она тут лишняя. Чужая среди своих. Девушка медленно зажгла благовонию и сложила руки в молитву, шепча что-то на японском. — Мы можем идти, — обратилась к родственникам черноволосая, поднимаясь с бетона, — я помолилась за нее. — вдобавок произносит Кей, и ведет их назад. Все без единого слова с их стороны. — И вы даже ничего не скажите, я правильно поняла? — Федор кивнул головой, моментально отведя взгляд от упора темно зеленых глаз, глядящих ему прямо в душу. Эти личности вызывают лишь отвращение. — И так, — начал впервые за долгое время Федор. Кей и Анастасия пытались его слушать как можно внимательнее, но все было без толку. Он опять говорил что-то о наследстве, о деньгах и какой же тварью была Юи. А Юи была хорошей. — Соизволь заткнуться и не слова говорить о моей матери, ты мразь. — четко и не громко проговорила Ивамото-младшая. — Ты-то и свел ее в могилу. Как думаешь, она заболела потому что ты выставил ее в сорокоградусный мороз на улицу в одном полушубке? — Ивамото отвернулась, подмечая про себя ясную память в таких моментах. Федор на пару секунд выпал из мира, как и Анастасия, но спустя пару секунд, они все-таки вернулись в адекватное состояние. — Она заболела не из-за этого. Рак развивается от четырех до пяти лет. — тихо говорит Настя. Она медик, поэтому знает. Для Кей она не знала. Да никто ничего не понимает! Возможно, тех врачей кто отпустил ее мать домой в столь тяжелом состоянии, нужно посадить за статью о врачебной халатности, но нет, всем плевать на эмигрантку из Японии! — Они отпустили ее с третьей стадией рака домой! К десятилетнему ребенку! Виноваты врачи, кто отправил ее домой! — отчаянно выкрикивает Кей, на что получает пощечину. — Шалава. Эта шлюшка ничем не отличается от тебя. В какой-то мере ты тоже эмигрантка. — Анастасия не дала ему договорить, закрыв рот рукой. Женщина кивком головы указала на ворота, на что Кей убежала на остановку, чтобы заказать такси и уехать отсюда подальше. Было так противно.