Глава 10

Василий Косач

От всех отчётов, цифр, приходов, расходов, прибылей, убытков и прочего у Василия рябило в глазах, и шла кругом голова. Каждый раз, когда он вынужден отлучиться из дома хотя бы и на несколько дней, по возвращении его ждет самая натуральная гора работы. Матушка, правда, всякий раз повторяет, что могла бы помочь ему, дабы Вася не тащил всё на своих плечах в одиночку, однако же он и слышать не желал о том, чтобы она утруждала себя. — Я давно уж стал взрослым, маменька, так что теперь настала моя очередь заниматься всеми делами поместья. Вам же надлежит больше отдыхать и беречь себя. Матушка улыбалась всякий раз, слыша его слова, и Василий понимал, что они ей приятны. Теперь, когда они остались с матерью вдвоём, Василию приходилось еще тщательнее оберегать её от всяческих треволнений.

***

Отца своего Василий не помнил. Федор Семёнович Косач умер, когда его младшему сыну не было и года. Вася знал о нём лишь по рассказам своих матери, брата и сестры. Отца ему заменил старший брат Алексей, именно он тогда, в те тяжелые времена, взял на себя обязанности главы семейства. Алексей один занимался всеми делами и заботился о Василии и Марианне. Вася прекрасно помнил, как Алёша возил его кататься к реке или играл с ним в солдатиков. Он, случалось, разыгрывал целое представление, а маленькие Вася и Мари смеялись и хлопали в ладоши, умоляя старшего брата придумать и показать ещё одну историю. Потом Алёша уехал из дома, поступил на военную службу, и в доме у них наступила какая-то странная, гнетущая тишина. Матушка была такой грустной, она каждый день ездила в церковь, дабы поставить свечку и помолиться за здравие раба Божьего Алексея. Кроме того (это Василий понял уже много позже, когда стал взрослым) матушке пришлось самой начать заниматься поместьем, и ей приходилось тяжело. Доход был, к сожалению, невелик, судя по всему, управляющие, воспользовавшись тем, что пани Косач не очень-то сведуща в сией науке, изрядно нажились. Поначалу ей даже пришлось влезть в долги, благо, соседи не отказали, но потом все же понемногу дела пошли на лад. Когда Алёша вернулся, он вновь взял всё в свои руки и очень быстро рассчитался с долгами, заплатил по всем векселям. Полный радужных надежд, он хотел заключить ряд выгодных сделок, наладить сбыт сахарной свеклы на завод в Киеве, и частенько повторял, что Вася будет учиться в самой лучшей гимназии, может быть, даже и в самой столице, а Марианна станет самой завидной невестой в уезде. Увы, мечтам брата не суждено было сбыться. Матушка до сих пор не может вспоминать обо всем без слёз. Началось с того, что Алёша без памяти влюбился в одну девушку. Возможно, кто-то сказал бы, что девушку ту нельзя было назвать красавицей, и уж тем более она не являлась ровней Васиному брату. Она была всего лишь крепостной крестьянкой и принадлежала их ближайшим соседям Червинским. Девушку ту пани Червинская по доброте своей душевной вырастила, дала ей образование, холила и лелеяла, точно родную дочь. Впрочем, это никак не влияло на её статус и положение в обществе, поэтому желание Алёши жениться на ней вызвало небывалый ажиотаж в уезде. Их фамилию склоняли чуть не в каждом доме, поражаясь недальновидности пана Косача. Любому же ясно, что так или иначе, но на жену его станут смотреть косо, и вряд ли она будет принята на равных в здешнем обществе. Больше того, пятно падёт и на Марианну с Васей, а ведь первой нужно будет подыскивать достойного мужа, а второму — поступать на службу. Алёша же ничего не желал слушать, его не останавливали пустые пересуды, не испугала и цена, которую Пётр Иванович Червинский назначил за свою крепачку. Деньги Алёша достал, но свадьба так и не состоялась. Сначала Червинские отменили сделку и отказали Алёше от дома. После же выяснилось, что тут всему виной была Лидия Шефер, давно и безответно влюбленная в Алёшу, а потом… Потом произошла трагедия: Алёша погиб. Когда его не стало, мать и сестра просто почернели от горя. Они с трудом могли поверить, что он решился на этакое безумие — покончить с собой. Тем не менее Алёшу погребли без отпевания за оградой кладбища. Даже и креста ему не поставили… Это потом уже, когда стала известна правда о том, что виновником гибели Алёши был никто иной, как Григорий Червинский, по убиенному отслужили панихиду и установили крест на его могиле. Матушка проклинала убийцу, и он, стоит сказать, понёс наказание. Но матушка Василия вновь осталась совсем одна и опять ей пришлось взять хозяйство в свои руки. Она выбивалась из сил, но ни Василий, ни его сестра ни в чём не нуждались. Учиться Вася отправился в Варшаву (спасибо лучшему другу покойного Алёши, Николаю Дорошенко), там он прошел курс наук и вернулся домой, дабы стать опорой для своей матери. Его поддержка понадобилась ей как никогда, потому что именно в тот момент сестра сбежала из дома. Матушка подыскивала ей хорошего мужа, но Марианна вдруг заартачилась, заявила, что сердце её уже сделало свой выбор. Матушка, честно сказать, и не возражала бы против ее возлюбленного, весьма обходительного, хорошо воспитанного и довольно-таки состоятельного военного, ей просто хотелось узнать его поближе. Она бы согласилась на свадьбу, просто нужно было подождать, познакомиться с его родней, собрать приданое… Но Марианна предпочла просто уехать, оставив матери на прощание письмо, что отправляется навстречу своему счастью, и просит лишь простить и благословить её. Поступок Марианны вся округа обсуждала чуть не целый год, сладострастно смакуя все детали: и что сестра не венчанной жила с тем заезжим молодчиком, и что она отказала приличному человеку, с которым её познакомил Николя Дорошенко, опозорив таким образом порядочных людей, ну и Алёшу с его крепостной невестой тоже поминали недобрым словом. Матушка жаловалась, что на неё даже и в церкви оглядываются да перешептываются. Особенно старалась пани Кожемская, главная сплетница уезда. Она, в отличие от многих, и в глаза не стеснялась гадости говорить. Вот хотя бы недавно, под праздник Покрова, она будто специально поджидала Василия вместе с матушкой у входа в церковь и будто между делом спросила о том, как идут дела, как здоровье. — Вашими молитвами, любезная Варвара Егоровна, — ответила ей матушка. — Да, — театрально вздохнула пани Кожемская, — я так понимаю вас, милая моя Софья Станиславовна. Неблагодарность наших отпрысков так дорого нам обходится, не так ли? Матушка побледнела, а Василий, с трудом подавив желание сказать грубость, кивнул пани Кожемской в ответ и заметил, что ему вовсе не ясны непонятные намёки. Варвара Егоровна пожала плечами: — Да так… слухи-то всякие ходят, в том числе и кое о ком из семейства вашего. Что ж, по крайней мере, Софья Станиславовна, у вас есть отрада — это ваш сын. — Не всем слухам стоит безоговорочно верить, досточтимая пани Кожемская, — заметила пани Червинская, которая как раз в ту самую минуту вышла из церкви. — В остальном же… Думаю, господь даёт всем по делам их, а ежели посылает нам испытания, то потом непременно пошлёт и награду. Ну, а дети, они, в любом случае, наше будущее и наша отрада, и вам это должно быть хорошо известно, — прибавила она, еле заметно усмехнувшись. — Ох, право, — улыбнулась она Василию и его матери, — я была несколько бестактной, что позволила себе вмешаться в разговор. Прошу покорнейше простить меня. Доброго здоровья вам, Софья Станиславовна, Василий Федорович! — Доброго здоровья и вам, Лариса Викторовна! — ответила пани Червинской матушка, послав ей при этом взгляд, полный благодарности. — Какова нахалка! — проворчала пани Кожемская, глядя ей вслед. — Впрочем, стоит ли ждать учтивости от подобной женщины! И как только покойный пан Червинский мог променять… — Простите, Варвара Егоровна, нам пора идти, — кивнул ей Василий, он взял мать под руку, и они поспешили удалиться. — Давно пора было хоть немного урезонить эту несносную женщину, — пробормотал Василий. — Конечно, меня всю жизнь учили уважать старость, но… Она ведёт себя бесцеремонно! Хорошо, хоть кто-то попытался поставить её на место. — Честно признаюсь, Васенька, я и сама еле сдержалась, чтобы не сказать грубость. Однако же пани Червинская явно нажила себе врага в её лице. Впрочем, кажется, они давно уже недолюбливают друг друга. — Кроме того, матушка, это же не пани Червинская вынуждена просить в долг у каждого встречного и поперечного, — хмыкнул Василий. — Так что на месте Варвары Егоровны я бы прикусил язык, дабы не ссориться с соседями, тем более с такими щедрыми кредиторами, как Червинские. — Я как раз слышала, что Варваре Егоровне-то и было отказано. Поэтому, чтобы имение ее с молотка не пошло, она была вынуждена ехать на поклон к своему пасынку и чуть не коленях молить его о помощи. — Как видно, здесь у нас на нее многие зуб точат. — И это, Васенька, — вздохнула матушка, — вовсе даже не удивительно.

***

— Пане, там до вас господин Лысенко, — заглянул в кабинет Василия лакей. — Проси! — улыбнулся он, убирая бумаги в папку, и поднимаясь со стула навстречу своему давнему приятелю. — Эжен, друг мой, я безумно рад видеть тебя! С младшим сыном пана Лысенко, Евгением, Василий учился в гимназии, и после окончания они продолжали дружить. Правда, год тому назад Евгений уехал в Петербург; раньше отец его не мог позволить подобное расточительство, но тут его старшая сестра удачно вышла замуж за весьма состоятельного чиновника и уехала с ним в столицу. Теперь же она и муж ее согласились поспособствовать брату, дабы обеспечить ему блестящее будущее. Эжен с радостью принял предложение сестры, и теперь приезжал в отчий дом лишь изредка — погостить да проведать приятелей. — А я, между прочим, уже неделю, как вернулся в родные пенаты, и третий день кряду наезжаю сюда, в Косачевку, чтобы повидать друга. Но тебя, мой милый Василий Федорович, и днём с огнём не сыщешь! — Прости, дорогой, — обнял старого приятеля Василий, — у меня были кое-какие неотложные дела. Нужно было съездить в Киев, заключить с заводом подряд на сахарную свёклу. Решил всё сделать сам… — Надеюсь, всё благополучно? — Слава богу! — Вот и славно. А я, знаешь ли, вовсе не о делах с тобой толковать приехал. — Я весь в твоём распоряжении, Эжен, благо, со всеми важными делами покончено, а отчёты… Успею ещё сверить! — беспечно махнул он рукой. И в самом деле, оставшиеся бумаги он вполне успеет разобрать на днях. — Ну тогда, — обрадовался Лысенко, — я приглашаю тебя пропустить по стаканчику в нежинской ресторации. Ну а самое главное: я привёз тебе приглашение на приём в честь именин моей младшей сестрицы. Через три дня — милости просим! Отец просил лично тебе напомнить, да и Нина, думаю, будет рада. Василий улыбнулся: — Я принимаю твои приглашения, друг мой. На приёме непременно буду, а что же касается ресторации, то можем отправляться хоть сейчас. Только, если ты не возражаешь, пойду, предупрежу маменьку. — Передавай Софье Станиславовне мой нижайший поклон!

***

Домой Василий вернулся поздно. Матушка, как ему сказала прислуга, не дождалась его и легла спать. — Пани просила передать, что рада за вас, ведь судя по всему, вы пан, хорошо время провели, — улыбнулся ему старый камердинер Иван. — Неплохо, — согласился Василий, после чего тоже отправился к себе. В самом деле, они с Эженом замечательно провели время, вспоминая о прошлом, о тех счастливых временах, когда они были детьми, а потом приятелю взбрело вдруг в голову поведать ему обо всех скандальных происшествиях в округе. Очевидно, тут сказался тот факт, что вина в бутылке, принесенной им половым, значительно поубавилось к тому времени. Просто удивительно, но Эжен провел в отчем доме всего несколько дней, но обо всех новостях был осведомлен куда лучше Василия, который жил тут практически безвыездно. — Да просто ты сидишь сиднем в своем поместье, — усмехнулся Эжен, — и носа никуда не кажешь. А жизнь… она бурлит! — Да уж, — кивнул Василий. Его и в самом деле гораздо в большей степени волновало, сколько чистого дохода даст в этом году имение, и смогут ли они с матушкой выгодно продать лён, как и собирались, и не обманет ли его подрядчик, нежели последние сплетни, которые по душе были разве что каким-нибудь кумушкам, наподобие пани Кожемской, не к ночи будь помянута. Тем не менее, ему пришлось все же выслушать захватывающую историю о приме нежинского театра, мадам Тюльпановой, которую, вот незадача, сместила с пьедестала какая-то безвестная молоденькая статистка. Софи Тюльпанова вот уже много лет была любимицей публики и, как взахлёб писали газеты, «самой выдающейся актрисой, которую когда-либо можно было лицезреть на здешних подмостках». Ну, разве что, снисходительно прибавляли газетчики, мадемуазель Яхонтова (старожилы в местном театре помнили ее до сих пор) могла бы, наверно, встать с нею на одну ступеньку, если бы не оставила некогда сцену ради счастливого замужества. Впрочем, это еще вопрос, оно могло бы быть, но у неё, похоже, были все задатки. Так или иначе, в последние годы с Софи Тюльпановой сравниться не мог никто, а равно и достичь вершин ее успеха. Она играла все главные роли, а заодно и распоряжалась в театре абсолютно всем. Роли актёры получали только с её ведома и согласия, все пьесы ставились исключительно для неё, чтобы в заглавной роли была только она, да и всеми финансами, поговаривали, также ведала она. За спиной у примы роптали, говорили, мол, она приобрела театр в личное пользование, но сделать ничего не могли. Новый директор театра смотрел ей в рот: то ли был настолько очарован, то ли, что более вероятно, не желал связываться с самым преданным обожателем прелестной Софи. Покровитель актрисы был знатным человеком, графом, и являлся также предводителем местного дворянства. Ко всему прочему, он был далеко не самым последним человеком не только в здешнем уезде. Граф состоял в родстве с самим губернатором и, само собой разумеется, имел некоторое влияние в обществе. Поговаривали, что после смерти супруги своей он даже сделал Софи предложение руки и сердца, но она отвергла его, заявив, что не желает смешить людей и компрометировать человека, который ей бесконечно дорог. При этом, заметим, у нее от любезного господина графа было трое уже почти совсем взрослых детей. Прима была убеждена, что положение ее непоколебимо, но… Молодость ее давно уже миновала, потому-то и случилось то, что должно было случиться рано или поздно. В театре объявилась молодая и красивая актриса, подающая большие надежды. Господин граф увидел её однажды и был покорён настолько, что после представления лично преподнёс букет ей, а не своей сердечной подруге, как обычно. Это, разумеется, прекрасно видели присутствовавшие в театре в тот вечер, и уже на на другое утро гудел весь город. Вся публика, как актёры, так и зрители гадали, когда же на театральном небосклоне засияет новая звезда, а зарвавшаяся Тюльпанова наконец-то получит по заслугам. — Это, знаешь ли, вопрос времени, — закончил Эжен свой рассказ, — раз уж трон зашатался под нашей театральной царицей, то… — Будет, о чём поговорить! — рассмеялся Василий. — Право слово, друг мой, это, конечно, увлекательная история, но думается мне, и актриса та, и ее почитатель сами разберутся в своих взаимоотношениях. — Верно, — согласился Эжен, — но просто всё дело в том, что здесь, в этой глуши, все на виду. — Здесь ты прав, — кивнул Василий, помрачнев при этом. К счастью, Эжен, заметив это, понял его верно и не стал продолжать разговор, дабы не напоминать Василию о скандале, в котором оказалось замешано его семейство. Он быстро перевёл разговор на другую тему и вновь напомнил Василию о приеме в честь именин его сестры. — Непременно буду! — заверил Эжена Василий, прощаясь с ним.

***

В доме пана Лысенко было оживлённо: все гости собрались в бальном зале. Они переговаривались друг с другом, поздравляли именинницу и ее родителей, наслаждались музыкой, изысканными напитками и закусками, приготовленными заботливыми хозяевами. Василий чуть припозднился, потому что, как на грех, заявился управляющий, и им пришлось разбираться с расхождениями в отчётах о продажах льна. Приказчики и подрядчик всё же решили надуть его. Когда же с делами было покончено, Василию пришлось поторопиться, иначе приятель его, чего доброго, мог и обидеться. Поздравив и засвидетельствовав почтение пану Лысенко и его супруге, Василий занял место неподалеку от стола, где были сервированы закуски, и принялся наблюдать. Именинница, одетая в новое (судя по всему, не самое дешевое) платье нежно-салатового цвета беседовала о чем-то со своими подругами. Время от времени они бросали восторженные взгляды на группу молодых людей, столпившихся в дверях, и начинали смеяться. Когда к ним подошел офицер, они так и замерли в восхищении, глядя на него, он же тем временем поцеловал сестре Эжена руку и завел с ней разговор. Нина кивнула ему в ответ, ослепительно улыбнулась, после чего отошла с ним чуть в сторону, сопровождаемая завистливыми взглядами своих подружек. Эжен танцевал с какой-то юной прелестницей в серебристо-сером платье. Кто бы мог подумать, времени даром приятель явно не теряет, уже успел пригласить на танец самую красивую девушку! Интересно, кто это? Судя по наряду, а заодно и по украшениям, она могла быть знакомой его друга, так же, как и он, приехавшей погостить сюда из столицы. Надо будет попросить Эжена представить ее ему. Было в ней что-то такое… манящее и притягательное. Когда смолкла музыка и окончился танец, Эжен поцеловал красавице руку, и тут к ним подошел тот самый офицер, который недавно любезничал с Ниной, и взял прекрасную незнакомку под руку. Василия же тем временем отвлекли Лев Николаевич Лопушинский и Константин Демьянович Горшенин, которые, заметив его, приблизились к нему, справились о здоровье его любимой маменьки, передали ей самые сердечные пожелание благополучия, а после принялись расспрашивать об урожае и тратах на будущий год. — Простите, господа, — Эжен появился как нельзя вовремя, — но я вынужден похитить у вас досточтимого Василия Фёдоровича. Мне просто необходимо представить его кое-кому! — Да, конечно, — добродушно улыбнулся пан Лопушинский, — у молодых свои дела. — Это верно, Лев Николаевич, — согласился с ним Горшенин. Эжен отвел Василия в сторону и хлопнул его по плечу: — Рад видеть тебя! Прости, что не встретил. — Да это ты извини меня за опоздание, был вынужден задержаться из-за сложного дела. — Пустяки! Идём же, я тебя сестре представлю, а то она, гляжу, заскучать уже успела, — усмехнулся он. Василий успел тем временем заметить, что Нина стояла теперь совсем одна у оконной ниши и с тоской смотрела на молодого офицера, который танцевал с той самой красавицей, что так запала Василию в душу. Вот же досада, тут же подумалось ему, эдак и вовсе не удастся не то что познакомиться, а просто и пару слов ей сказать и пригласить на танец. Она, наверное, их все уже обещала, вон, как улыбается этому хлыщу! — Погоди, — Василий взял Эжена за локоть, — задержись на пару слов: скажи мне, кто это? Ты с ней тоже только что танцевал, и я подумал, тебе известно ее имя. — Вот так новости! — опешил Эжен. — Да это же соседи ваши — брат и сестра Червинские. — Лариса Петровна? — изумился Василий. — Она самая. Странно, что ты не узнал её, вроде бы она не в монастыре росла, и вообще… — Ну, ты же знаешь, — вздохнул Василий, — мы с ними практически не встречаемся, особенно же после всего, что случилось много лет тому назад. — Если хочешь, представлю тебя и ей тоже. Тут трудностей не будет, я Льва немного знаю, в столице с ним довелось встречаться. Он, знаешь ли, человек простой, весьма щедрый и вовсе не заносчивый. Нина, заметив брата, приветливо помахала ему рукой и приблизилась к ним. — Эжен, ну наконец-то, а то Лиззи мне уже все уши прожужжала, куда это ты пропал. Скоро мазурка, а ты пообещал ее именно Лиззи, не забудь! — Я помню, Нинон, — перебил её Эжен. — А пока Василий Фёдорович хотел засвидетельствовать тебе своё почтение. — Приношу вам свои наилучшие пожелания и поздравления с вашими именинами, дорогая Нина Святославовна, — чуть склонив голову, произнес Василий. — Благодарю, Василий Фёдорович! — улыбнулась ему Нина. — Чудесный вечер! — Василий поцеловал ей руку. — Надеюсь, вы не откажете мне в туре вальса? — Ах, Василий Фёдорович, — вздохнула Нина, — увы, но вальс уже обещан Льву Петровичу. Но у меня еще остался котильон! И если согласны, то он ваш. — Это вы меня просто осчастливите, Нина Святославовна. Вальс объявили как раз в ту самую минуту, и сразу же к зардевшейся, точно маков цвет Нине подошел Лев Червинский и, улыбнувшись, протянул ей руку. Василий обернулся, ища глазами своего невесть куда запропастившегося приятеля, и уже хотел было направиться в курительную комнату, дабы в ожидании котильона, побеседовать еще немного с паном Горшениным, но тут Эжен как раз окликнул его. У Василия замерло сердце, потому что он увидел рядом с Эженом ту самую прелестницу, которая пришлась ему по душе с первого взгляда. — Вот, друг мой, позволь тебе представить Ларису Петровну Червинскую. А это, — повернулся он к ней, — мой друг, Василий Фёдорович Косач, наш скромный затворник. Собственно, это ты был бы должен мне ее представлять, в том смысле, что вы живете по соседству, тогда как я… — Евгений Святославович хочет сказать, что превратности судьбы таковы, что нам не довелось свести знакомство до сего момента, — Лариса протянула ему руку. — Что ж, я рада, Василий Фёдорович, наконец-то познакомиться с вами. — И я, Лариса Петровна, просто счастлив! Вы… честь мне оказываете тем, что дарите свое драгоценное внимание. Она снова улыбнулась, и Василий, точно завороженный посмотрел в ее такие красивые, блестящие карие глаза. — Может быть… вы подарите мне следующий танец, Лариса Петровна? — тихо спросил он, не замечая, что до сих пор держит её за руку, не отпуская. — С радостью! — просто отозвалась она. — Лара, я… — её брат не договорил, заметив Василия, он остановился и сдержанно кивнул ему. — Лев, это — Василий Фёдорович Косач, друг Евгения Святославовича, — сказала Лара. — А это, дорогой Василий Фёдорович, мой младший брат, Лев. — Лев Червинский, — он улыбнулся и протянул Василию руку. — Рад знакомству! — Лев, дорогой, позволь тебя на пару слов, а кроме того, мне хотелось показать тебе того жеребца, которого я приобрёл третьего дня, да всё случая не было. Идем же! С вашего позволения, Лариса Петровна, Василий Фёдорович, мы вас оставим! Уходя, Эжен обернулся и подмигнул Василию, но тот лишь махнул рукой. Он повернулся вновь к Ларисе Петровне и, по-прежнему не сводя с неё взгляда, поцеловал ей руку. Котильон Василий танцевал с Ниной Лысенко и рассеянно слушал ее щебетание. Она говорила ему что-то о своей подруге Лиззи, о визите к модистке, когда они решили пошить для сегодняшнего вечера одинаковые платья. Василий ее почти не слушал, лишь кивал машинально. Глазами он искал среди танцующих Ларису Червинскую и улыбался, когда ему удавалось встретиться с ней взглядом. Она вновь танцевала со своим братом, время от времени шептала ему что-то на ухо, после чего они оба заразительно смеялись. Надо будет непременно нанести им визит на днях, думал Василий. Правда… как посмотрит на это маменька? Да и мать Ларисы — тоже. Хотя, с другой стороны, то, что случилось некогда с Алёшей, никоим образом не относится ни к Ларисе, ни ко Льву Петровичу. Тот ужасный человек, что погубил Алексея, им ведь не родной брат… Да они его и знать не знают, и он вряд ли вновь появится в их жизни. Старые грехи и семейные неурядицы и трагедии остались в прошлом, они не должны более мешать настоящему. Решено: завтра же Василий обязательно нанесет визит Червинским. Он просто не имеет права не сделать этого, иначе никогда не простит себе, что упустил свое собственное счастье.