Глава 15

Настасья

Она в последний раз прошлась щеткой по спинкам стульев, по спинкам кровати и кресел и по зеркалу, стоящему около окна. Оглядев еще раз комнату, Настасья удовлетворенно кивнула: кажется, всё. Теперь здесь идеальная чистота, как, собственно, и должно быть. Она довольно усмехнулась: ни эта заносчивая нахалка Арина, ни слишком уж высоко себя ставящая кухарка Павла, ни даже сама пани могли бы не утруждать себя, напоминая ей о том, что, дескать, в комнатах должно все блестеть. Уж во всяком случае в комнате молодого хозяина Настасья наведет такую чистоту, что не придерешься. Бросив взгляд на портрет Льва Петровича, висевший на самом видном месте, прямо над бюро, Настасья вздохнула. До чего же он красив! — в который раз подумала она, разглядывая молодого пана. Хотя, конечно, портрет ни в какое сравнение не идет с оригиналом, поскольку портрет не умеет улыбаться, чуть прищурив при этом глаза. От этой улыбки внутри все замирает, и сердце начинает биться так часто, что кажется, еще немного и попросту задохнешься. Она улыбнулась еще раз спокойно и равнодушно глядящему на нее с портрета Льву Петровичу, подмигнула ему и направилась в гостиную. Там, кажется, тоже надо немного прибраться, дабы нахальная Арина не кривилась потом и, поджав губы, не выговаривала ей, какая она неряха. Можно подумать, она тут хозяйка, в который раз поднялось в Настасье раздражение и злость на старшую горничную. Придирается вечно ко всем, вот только на днях устроила Настасье разнос за то, что она де «слишком уж любезничала с конюхом», каково? Настасья всего лишь рассказала ему о том, как третьего дня по ошибке насыпала соли вместо сахара в чай молодой пани. Хорошо, что вовремя хватилась, а то Лариса Петровна такой бы скандал устроила, было бы не до смеху. А так они от души повеселились, представляя, как пани скривилась бы, отведав того чайку. Любезничала… У Арины совсем мозгов, как видно нет, будто станет Настасья глядеть на какого-то там конюха! Хотя, чего уж греха таить, Макар довольно-таки симпатичный малый, и всегда мил и приветлив с нею, но… Настасье он сдался, что прошлогодний снег. А что до Арины, так она тоже, знаете ли, не святая, Настасья сама видела, как та обнималась с дядькой молодого паныча, Савелием. Смех да и только! Старик да старуха, а туда же: играют в юных жениха да невесту. Так что пусть уж Арина помалкивает себе, а не то Настасья уж найдет на нее управу.

***

Впервые молодого пана Настасья увидела прошлой зимой, когда он приехал погостить на Рождество. Тогда он пробыл дома всего пару недель, да к тому же постоянно отлучался под тем или иным предлогом, но этого времени Настасье хватило, чтобы по уши влюбиться в него. Она твердо была уверена: лучше Льва Петровича никого на всем свете нет, да ей никого больше и не надобно. Правда, есть одно затруднение: он из знатного и очень богатого семейства, а она всего лишь простая горничная. Такие, как он, никогда не обращают внимания на таких, как Настасья. А если даже и обращают, то уж во всяком случае не затем, чтобы отвести под венец. Впрочем, справедливости ради, Настасья о венце даже и мечтать не смела. Лишь бы только хозяин обратил на нее внимание, и этого хватило бы. Кроме того, подобного рода… отношения могли бы принести немало пользы, поскольку это означало бы и милости барские, и подарки, да и особое положение в доме. Но дело, разумеется, вовсе не в этом, а в том, что Настасья смогла бы быть вместе с человеком, который ей так люб. Но увы, Лев Петрович не обратил на нее внимания. И то сказать: какое, право, хозяину дело до новых горничных, прислугой ведь занимается не он, а его мать… Прислуга… Честно говоря, Настасью с души воротило от этого слова. А равно и от необходимости жить по чужим домам и во всем угождать хозяевам. С другой стороны, а что еще оставалось делать? Мать ее, помнится, твердила, что любой труд, ежели он честный, почетен, и нет ровным счетом ничего зазорного в том, чтобы зарабатывать себе на жизнь своими силами и умениями. — Прежде-то мы были подневольными, вещами хозяйскими, а теперь все изменилось, слава Богу! Нынче мы сами себе хозяева. Настасья же лишь вздыхала украдкой: право слово, мать ее изрядно утомила воспоминаниями о своей так называемой бесправной молодости. Да, она была обычной селянкой, жила чуть не в хлеву и вынуждена была от зари до зари работать в поле. Потом она вышла замуж, и они вместе с супругом, отцом, стало быть, Настасьи, перебрались в город и стали исправно платить своим панам оброк. Ну а затем получили волю, и отец вскоре нашел работу: заступил на место приказчика в небольшой лавочке, хозяин которой торговал сукном. Дела шли не сказать, чтобы очень успешно, но какую-никакую копейку он в дом все же приносил. Мать же была кружевницей, и хозяин лавки, случалось, делал ей заказы и весьма щедро платил на них. Мать пыталась научить Настасью своему ремеслу, но толку не вышло. — Скучно это, маменька, — вздыхала Настасья, — не интересно! Я уж лучше отцу в лавке помогать стану. — Тебя там только не хватало! — отрезал отец. — И думать забудь! Чтобы всякие… охальники, прости господи, почем зря пялились на тебя да руки распускали? И чтобы ты пошла по кривой дорожке? Ну уж нет! Честно признаться, Настасья не видела ровным счетом ничего плохого в том, кабы кто из состоятельных господ «распустил руки». Она к тому времени давным-давно уже успела понять, что есть на свете счастливицы, которым ужасно повезло в жизни, и они имеют немалое состояние просто потому, что на них обратил внимание богатый пан. Помогла же ей понять сию нехитрую истину соседка по дому, госпожа Мешкова. Она одна занимала весь второй этаж, тогда как Настасья с отцом и матерью ютились в двух тесных комнатенках на первом этаже. Анна Еремеевна была по слухам вдовой, хотя кое-кто говорил, что замужем она и вовсе никогда не была. Так или иначе, но однажды ей посчастливилось повстречаться с господином Вересовым, купцом первой гильдии, что жил в огромном доме аккурат через два квартала и владел в числе прочего той самой лавкой, где работал отец Настасьи. Три раза в неделю пан Вересов приезжал в гости к своей «сердечной подруге», привозил ей цветы, обедал у нее или ужинал, а иногда по вечерам они, разряженные по последней моде, уезжали куда-нибудь вдвоем. «Содержанка!» — презрительно кривила губы мать Настасьи, а тетка Варвара, ее лучшая подруга, что жила в соседнем доме, так и вовсе не стеснялась в выражениях, самым мягким из которых было «бесстыжая потаскушка». Настасья, разумеется, не сразу поняла, что к чему, а когда разобралась и хорошенько все обдумала, то пришла к выводу, что, пожалуй, не так уж и плоха участь пани Мешковой. Она любит состоятельного человека, который, стоит сказать, совсем еще не стар годами и весьма недурён собой, а он, что особенно важно, любит ее. Что плохого в том, если они встречаются время от времени, проводят время вместе. А ко всему прочему Анна Еремеевна ни в чем не нуждается, ей нет нужды гнуть спину на чужих людей. По сути-то она — жена господина Вересова, просто не венчанная. И если уж начистоту, то Настасья была уверена: та же тетка Варвара Анне Еремеевне завидует черной завистью, поскольку богатый пан на нее и смотреть-то не захотел. Разумеется, все такие мысли Настасья держала при себе, лишь изредка мечтая о том, как встретит однажды человека, который вытащит ее из бедности. Вот только… где такого найти? Была бы она, скажем, балериной или актрисой, тогда другое дело. Они, говорят, частенько находят себе влиятельных и состоятельных покровителей. Или хоть вот Анна Еремеевна, где-то же она встретила своего возлюбленного…

***

Когда умер отец, Настасье с матерью пришлось туго: отныне жить приходилось лишь на те медные гроши, что мать зарабатывала своими кружевами. Настасья помогала ей, разумеется, по мере сил, но увы, очень быстро им пришлось съехать из дома, где она провела всю жизнь. Мать сняла комнатку поменьше и поскромнее на самой окраине города, а вскоре тяжело заболела, и Настасье пришлось идти в поденщицы к их квартирной хозяйке, дабы содержать больную и платить за комнату. После кончины матери (она, к несчастью, сгорела быстро — всего за каких-нибудь пару месяцев), Настасья осталась совсем одна и совершенно отчаялась. Тогда-то в жизни ее и появился дядюшка Тихон Авдеевич, родной брат матери. Собственно, время от времени он, случалось, навещал их и давал немного денег, а теперь заявил, что, дескать, его долг отныне заботиться о бедной сироте, дабы она не пропала. Дядюшка служил управляющим в имении у господ Червинских, одних из самых богатых людей в губернии, и, казалось, был вполне доволен своей участью. Он словно величайшее благодеяние предложил ей место горничной. Конечно, это вовсе не то, о чем мечтала Настасья, но… делать нечего, пришлось поступиться гордостью. — Вот и славно, — обрадовался дядюшка. — Одной-то, можно сказать, и не прожить, Настасьюшка, тяжко придется. По чужим домам служить, тоже ведь… Всякое же может случиться с молодой-то девушкой. А тут я рядом, да и паны наши, чего греха таить, ничем и никогда тебя не обидят. — Как скажете, дядюшка, — отозвалась Настасья, понимая в глубине души, что он прав. Кроме того, взвесив все как следует, она подумала, что отказываться от своей заветной мечты не стоит, более того, возможно, именно теперь она близка к ней, как никогда. Ведь в доме хозяев наверняка бывают их друзья и знакомые, столь же богатые и влиятельные. Да и сами хозяева… Вдруг кто и впрямь обратит на нее внимание, может, у пана есть, скажем, младший брат, сыновья, племянники. Да и сам хозяин… если подумать, то почему бы и нет? Ведь когда-то, если верить слухам, паны частенько брали себе в полюбовницы своих служанок, а иной раз даже женились на них!

***

Когда она прибыла в Червинку, то выяснилось, что мечтания ее были слишком уж честолюбивыми. Раньше всего, старый пан вот уже много лет как отошел в мир иной, и распоряжается в доме пани, его, стало быть, вдова. Пани Лариса Викторовна показалась Настасье слегка надменной и строгой, во всяком случае, она лишь мельком взглянула на нее и сказала, что надеется на расторопность и прилежание новой горничной. Затем она позвала старшую горничную, эту нахалку Арину, и велела ей помочь дядюшке Тихону показать Настасье дом, познакомить с остальной прислугой, а заодно и ввести в курс дела. Работа в общем-то была не слишком сложная, хоть и хлопотная: комнат в доме оказалось видимо-невидимо, в некоторых и вовсе никто не жил чуть ли не годами, как скажем, в гостевом флигеле или же в так называемой старой спальне. Выяснилось, что прежде там была комната то ли самого старого пана, то ли его старшего сына, который тоже не то умер, не то уехал навсегда; Настасья толком не поняла, что с ним стряслось. Везде требовалось поддерживать порядок, вытирать пыль и тому подобное. Настасья не понимала, зачем чуть ли не каждый день убирать комнату молодого хозяина, ежели он в имении не живет и бывает лишь наездами, но… у панов свои причуды. Она терпеливо и прилежно исполняла свои обязанности, в конце концов ей вовсе не хотелось потерять место, как-никак тут она была по крайней мере сыта. Настасья постоянно держала ушки на макушке и внимательно слушала разговоры остальной прислуги, поэтому очень скоро узнала немало интересного. Во-первых, хозяйка, как оказалось, в молодости была актрисой, и старый пан, увидев ее однажды на сцене, прямо как в романе, воспылал к ней страстью, добился ее расположения и взял на содержание. Вскоре после этого умерла его первая супруга, и он, не теряя времени попусту, тут же обвенчался с Ларисой Викторовной. Она родила ему двоих детей, а после его смерти осталась в имении полноправной хозяйкой. Вот уж повезло так повезло! Настасья спросила при случае у Арины, правда ли это, но та лишь велела ей не совать нос в чужие дела. Старуха Павлина, кухарка, также посоветовала ей держать язык за зубами, если не хочет вылететь из дома с треском, а вот вторая горничная Глафира, она была примерно одних лет с Настасьей и служила в доме вот уже несколько лет, шепнула: да, все так! — Говорят, что… — она воровато огляделась, кабы кто не подслушал их разговор, — старый пан ее в дом привел еще когда первая его жена жива была! — Так что, неужто он жил с двумя сразу, точно басурман какой? — быстро перекрестившись, ахнула Настасья. — Натурально! — уверенно кивнула Глаша, словно сама была тому свидетельницей. — Потому-то сын его старший осерчал да и избил их обоих березовыми прутьями, а после выгнал чуть ли не в чем мать родила из дому. Пан, конечно, такого позора снести не мог, поэтому забрал полюбовницу, все свои на черный день отложенные накопления да и уехал. А пани старая преставилась в скором времени. Следом за нею умерла жена молодого пана, а он с горя умом тронулся. Говорят, чуть дом не сжег однажды! Ему будто бы призраки все чудились да грозились задушить. Ну, сама понимаешь, свихнулся напрочь! Старый пан прознал про то, мигом вернулся и имение у сына отнял, а его самого в скорбный дом отправил. То ли в Киев, то ли аж в саму столицу! — И что же, он так там до сих пор и сидит, в скорбном доме? — спросила Настасья. — Наверное, — пожала плечами Глаша, — а еще говорят… — А ну, что это вы тут за базар устроили, — прикрикнула на них некстати вошедшая в столовую, где и происходила та беседа, Павлина. — Вам было велено на стол накрывать, скоро уже пани с Ларисой Петровной вернутся, а эти языками чешут, благо, те без костей! — Тетка Павла, а что, неужели молодой паныч в скорбном доме сидит? — не сдержалась Настасья. — Еще раз услышу подобные глупости, — упёрла руки в бока Павлина, — сама вас обеих в скорбный дом сбагрю, ясно?! Настасья потом попыталась выведать правду у Арины, но та лишь рассмеялась ей в лицо и велела не слушать сплетен. — Чего только не придумают, вот же ж… безмозглые! — проворчала она. — Отучись раз и навсегда повторять всякий вздор! — Да уж яснее ясного! — вздохнула Настасья. Хотела было еще спросить про актерское прошлое пани Ларисы Викторовны, но не стала, очень уж грозный вид напустила на себя Арина. Спрашивать у дядюшки она тоже ничего не стала, не хотелось лишний раз сердить его.

***

Первую встречу с молодым паном Настасья помнила очень хорошо. Она как раз сменила белье в спальне, навела там чистоту, чтобы «ни одной пылинки», как приказала ей Арина, и задержалась на минутку, дабы рассмотреть портрет молодого хозяина, потому что ей было очень интересно, каков он собой. Вообще, портретов в доме было, как это панам и полагается, преизрядное количество, и Настасья полюбила время от времени разглядывать их. Больше всего ей нравился портрет пани в красивом белом платье с пышным кринолином. Она стояла около мраморной колонны, держала в руках веер и задумчиво смотрела куда-то вдаль. Портрет этот висел в гостиной на самом видном месте, а противоположную стену украшал портрет старого пана, который сидел в кресле, закинув ногу на ногу и также задумчиво улыбался своим мыслям. Казалось даже, будто они с пани смотрят друг на друга. Еще там был их парный портрет: пани сидела в кресле, а муж стоял рядом, положив руку ей на плечо. Вообще изображений старого пана в доме было много, только в кабинете, куда Настасье без особой надобности входить запрещалось, также висел его небольшой портрет, а в спальне хозяйки их было несколько. В частности же, на одном из них Петр Иванович с Ларисой Викторовной были изображены вместе с детьми. Мальчик с девочкой, удивительно похожие друг на друга, обнявшись сидели на небольшом диванчике, на коленях у девочки была кукла, а позади, за спинкой дивана стояли старый пан и Лариса Викторовна. Петр Иванович обнимал ее за плечи, а она нежно улыбалась ему. Хотя, честно признаться, Настасья не совсем понимала Ларису Викторовну, ведь Петра Ивановича-то вряд ли можно было назвать красивым мужчиной. Да и характер у него был, кажется, не очень-то добрым да покладистым. Впрочем, любовь зла, как, бывало, любила повторять матушка. В доме было еще несколько портретов молодых господ, Льва Петровича и Ларисы Петровны. И что касается последней, то в жизни она была вовсе не такой уж миловидной, как на портретах. Возможно, тут всему виной ее заносчивость и высокомерие, она ведь и слова в простоте, что называется, не скажет, а на ту же Настасью и вовсе внимания не обращает, смотрит, будто сквозь стекло. Хотя, с другой стороны, будь у Настасьи столько же денег и положение в обществе, она тоже не стала бы церемониться с прислугой. А вот Лев Петрович был, как ей казалось, само совершенство! Самый любимый его портрет висел в малой гостиной, на нем ему было лет шестнадцать-семнадцать, и им просто невозможно было не залюбоваться: взгляд его темных глаз, открытая улыбка просто завораживали… Настасья долго и внимательно изучала все эти картины, мечтая, чтобы однажды у нее тоже появилось бы такое же красивое платье, как у пани, и дорогие украшения. Тогда, возможно, красавец, вроде Льва Петровича, и посмотрел бы на нее. Но, тут же возражала сама себе Настасья, она и без украшений да шелковых платьев хороша собой. Уж во всяком случае, ничем не хуже Ларисы Петровны. Если даже и не красивее нее! Главное, должным образом обратить на себя внимание. Вот приедет молодой пан домой, тогда и поглядим, постоянно повторяла она себе. Правда, в тот его приезд зимой у Настасьи так и не получилось ни остаться с панычом наедине, ни даже просто попасться ему на глаза так, чтобы он мог толком рассмотреть ее. Но теперь, кажется, и на ее улице наступил праздник. Третьего дня Настасья прислуживала господам за столом, и молодой пан буквально не сводил с нее глаз. А когда она ненароком задела локтем его руку, поднял на Настасью свои необыкновенно красивые глаза и улыбнулся. У Настасьи перехватило дыхание, но она смогла улыбнуться ему украдкой в ответ, чтобы ни мать его, ни сестра ничего не заподозрили.

***

— Что, нравится портрет моей маменьки? — чуть насмешливый голос молодого хозяина заставил Настасью подпрыгнуть от неожиданности. — Ох, пан, простите меня! — поклонилась она ему, быстро подобрав с пола щетку, которой смахивала пыль. — Я… да, я просто засмотрелась, простите! — Тебе вовсе незачем извиняться, — пожал плечами Лев Петрович, — ничего страшного! Я, знаешь ли, тоже всегда любуюсь. Или, — он перевел взгляд на портрет Петра Ивановича, — вспоминаю… Настасья вздохнула: она прекрасно понимала, что наверняка у него тяжело на душе, ведь отца на этом свете уже нет. Сердце ее тут же сжалось от нежности и жалости, ей захотелось поддержать Льва Петровича. — Я понимаю, пан, как вам, должно быть… грустно. Ведь нелегко терять тех, кто нам столь дорог. — Да, — он подошел ближе, остановился, встав почти вплотную, — ты права. Отец, к примеру, уже много лет, как оставил нас, а мы до сих пор, кажется, до конца не смирились: ни я, ни Лара, ни тем более маменька… Погоди-ка! — он подошел еще на шаг и пристально посмотрел ей в глаза. — А ты… Что-то не припомню я тебя. Или ты новенькая? — Точно так, пане, — улыбнулась Настасья, — я недавно здесь. Меня дядюшка Тихон Авдеевич рекомендовал, а маменька ваша, пани Лариса Викторовна, были столь великодушны, что приняли меня на работу. — А, так ты племянница нашего Тихона, — Лев Петрович кивнул ей в ответ. — Что ж, я рад. Тебя как звать-то? — Настасья, точно завороженная, смотрела на него. — Чего ж оробела-то так, я вроде не кусаюсь! — насмешливо проговорил он и вдруг дотронулся до ее руки. — Настасья я, пан, — отозвалась она, опустив глаза. — Простите меня, глупую, еще раз! — Настасья, — кивнул Лев Петрович и словно невзначай прикоснулся кончиками пальцев к ее пылающей щеке. — Надеюсь, мы… подружимся с тобою, Настасья! — Коли на то ваша воля будет, пан, — прошептала она еле слышно, по-прежнему не смея поднять глаз. — Ты… а впрочем, ладно! — он будто хотел сказать еще что-то, а может быть, попросить, но передумал и махнул рукой. — Ежели мне что понадобится, я тебя позову, хорошо? — Всегда к вашим услугам, Лев Петрович! — быстро разгладив складки на переднике и поклонившись в очередной раз, проговорила Настасья. — Вот и чудно! — отозвался Лев Петрович и с этими словами отвернулся от нее и вышел из гостиной. Настасья почувствовала, что сердце вот-вот выскочит из груди. Неужели случилось то, о чем она так мечтала? Он… заметил ее! И она явно не оставила Льва Петровича равнодушным, а раз так, то возможно, в скором времени жизнь ее изменится к лучшему! — Настасья! — сердитый окрик Арины моментально спустил ее с небес на землю. — Ты что тут застыла-то, как истукан? — Я, Ирина Григорьевна, тут… прибиралась, как приказывали, — ответила Настасья. — Да уж вижу, как ты прибираешься: по сторонам почем зря глазеешь! Иди быстро к Ларисе Петровне, она велела позвать тебя. Надобно ей отправить тебя с каким-то поручением к Косачам. — Зачем? — Я почем знаю? Давай не рассуждай, а бегом до хозяйки! — Слушаюсь! — Настасья быстро сделала книксен, как ее в свое время научила мадам Мешкова, и со всех ног бросилась наверх. Что интересно понадобилось молодой пани? А впрочем, какая разница?! Интересно будет в скором времени посмотреть на лица всех обитателей Червинки, когда Настасья станет тут если не хозяйкой, то по крайней мере близкой подругой, так скажем, молодого пана. Наверняка же Лев Петрович пожелает ввести ее в свой дом. И сама пани Лариса Викторовна будет вынуждена с ней считаться, не говоря уж о Ларисе Петровне. Ведь именно Лев Петрович, насколько Настасья успела понять, тут главный наследник, а все остальные обязаны его слушаться. А раз она станет его любимой женщиной, то… никто ему помешать не посмеет. Вот тогда-то Настасья и заживет счастливо и привольно, как она того заслуживает. А уж с этой несносной Ариной, с Павлиной и всеми прочими, включая даже дядюшку, она точно церемониться не станет!