Глава 18

Павлина

Аккуратно расставив чашки на подносе и положив рядом с розеточкой с вареньем ложечку, Павлина еще раз все придирчиво оглядела, покачала головой и прибавила еще один пирог с капустой, вдобавок к тем, что уже лежали на блюде. — Ну, вот, теперь неси давай! — велела она переминавшейся с ноги на ногу Настасье. — Наконец-то, — пробормотала она, — а то уж подумалось мне, Льву Петровичу придется слишком долго ждать. А ведь он торопится! Ехать ему надобно! Господа ведь в театр нынче вечером собираются. — Ты… вот чего, девонька моя драгоценная, — подбоченилась Павлина, — не слыхала ли, чай, что яйца курицу не учат? — Да как вы… — начала было Настасья, но Павлина не дала ей договорить. — Забирай давай поднос да бегом — исполнять панский наказ. И не болтай наперед языком почем зря, не перечь мне, ясно? Я-то уж свое дело знаю, благо, тебя и на свете-то не было, когда я уже вот здесь, на этой самой кухне стояла! — Ой, да полно вам, — отмахнулась Настасья, — я все поняла, не горячитесь уж, а то… — она ехидно усмехнулась и прибавила с явным удовольствием, — кабы припадок не хватил. В ваши лета волноваться вредно! С этими словами Настасья подхватила поднос да и была такова. Павлина удрученно покачала головой и принялась вытирать только что вымытые чашки. — Никакого сладу с девкой не стало! — проворчала она. — Совсем распустилась тут… И то правда: в прежние времена, помнится, даже Галька не позволяла себе держать себя столь дерзко. А нынешняя молодежь слишком много себе позволяет, хотя… может быть, это сама Павлина стала старой и ни на что негодной ворчуньей? Павлина усмехнулась: ну, пожалуй, про ни на что негодную — это она погорячилась. Все-таки в ее руках покуда достаточно еще сил, и значит, она будет работать, как говорится, до последнего. А вот что касается нахальной Настасьи, то следует поговорить прежде всего с Тихоном. Во-первых, он управляющий, или же нет? Во-вторых, он ее родственник, так пусть приглядит за девчонкой. Мало того, что дерзит на каждом шагу, случается, работу свою исполняет спустя рукава, так еще и, неровен час, доиграется она с огнем. Думает, раз Павлина уже старая, то потому слепая, глухая, да еще и дура к тому же? Вот уж нет! И она прекрасно видит, как Настасья нет-нет, да стала посматривать на молодого пана. Так ведь недолго и до беды допрыгаться, что вовсе неудивительно, поскольку Лев Петрович молод, красив, и, само собой разумеется, падок на смазливых и глупеньких дурёх, вроде этой девицы. Много ль ему надобно в его-то годы, благо, он, ко всему прочему, сын своего отца, упокой господи душу его! — Павлина Йосиповна, — на кухню заглянула Арина, старшая горничная и прислужница пани Ларисы Викторовны, — вы… заняты, я вижу? Что ж, тогда я загляну позже. — Да будет уж, — улыбнулась Павлина. — Я почти закончила, так что — заходи, Аринушка. Что там у тебя стряслось? — Просто пить вдруг захотелось, вот и… — Так вон, узвар свежий есть, хочешь? — предложила Павлина. — Спаси Христос, Павлина Йосиповна, — кивнула Арина. — Да вот еще: пани просили напомнить, что ужинать они не будут, потому как едут нынче в театр. А вот завтрак завтра лучше бы пораньше подать. — Пани в поля, не иначе, поедут, как и собирались? — Верно. И Лев Петрович с нею. — Вот и славно, Льву Петровичу-то давно бы уж пора делами заниматься, а не то… Ладно уж! — махнула она рукой и подала Арине узвар. — За все эти годы вы привыкли уже считать хозяев почти что родней, — вновь улыбнулась ей Арина. — Это, если подумать, естественно. Я ведь и сама при барышне своей уж столько лет состою, что и не упомнить. Она совсем ведь молоденькая была еще тогда. При театре своем только-только начала службу нести, а я при Раисе Мироновне состояла, другой актрисе, и она Ларису Викторовну у себя приютила. Раиса Мироновна ее с малолетства знала, с теткой ее, покойницей, приятельствовала, а как тетки не стало, барышня, стало быть, сиротой круглой осталась… Раиса Мироновна и стала ей заместо матери… Необыкновенная женщина, золотое сердце! А когда она померла (чахотка ее сгубила, бедняжку), я при барышне так и осталась. Разве могла я ее бросить?.. — Да, дела… — протянула Павлина, опускаясь на скамью. Кое-что ей из истории этой и без того было известно, во всяком случае, о театральном прошлом пани Ларисы Викторовны Павлине было прекрасно известно. Она налила себе воды в стакан: в горле пересохло. — Жизнь… она такая — длинная. — И не говорите, — кивнула Арина. — Никому неведомо, как оно все сложится, — тихо прибавила она.

***

Павлина внимательно посмотрела на Арину: интересно, что это вдруг с ней такое? Раньше вроде бы ее не тянуло на столь сентиментальные воспоминания и рассуждения. Павлина усмехнулась: прежде, особенно в первое время, когда Петр Иванович с молодой женой вернулись в Червинку, а вместе с пани приехала и ее прислуга, Арина держала себя не столь дружелюбно. — Чего это они носы-то свои задирают? — жаловалась Павлине Дарка, которая в первый же день сцепилась с новыми горничными, которых наняла Лариса Викторовна. Дарка, на правах старшей, жившей и работавшей в доме уже немало лет, велела новеньким пойти и вымыть полы в кухне. Те же в ответ лишь фыркнули и заявили, что черную работу делать не намерены, и вообще у них от хозяйки совсем другой приказ. Дарка вспылила и заявила, что ежели они слушаться не будут, то горько пожалеют, потому что ни разу в жизни своей хорошей трепки не видели. Новенькие, впрочем, и ухом не повели, а Анфиса, та, что была постарше и побойчее прикрикнула, что если так будет продолжаться, Дарка сама допрыгается до хорошей порки. Перебранку услышала Арина и тут же велела Анфисе заниматься делом, а Дарине растолковала, что, дескать, подчиняются они исключительно пани Ларисе Викторвне и потому «скандалить тут нечего». Оскорбленная до глубины души Дарина отправилась изливать душу Павлине, а заодно решила подбить ее на то, чтобы «объявить пришлым нахалкам войну». — Пусть не воображают тут! — гордо задрала нос Дарка. — Вам, что, делать нечего? — проворчала Павлина. — Ежели в доме раздоры кругом будут, то гляди, пан наш всех — за ушко и на мороз! — Но в любом случае, — стояла на своем Дарка, — я этого так не оставлю. Она время от времени цеплялась к новеньким, а Арине и вовсе дерзила в открытую и делала вид, будто ее не существует вовсе. — Ежели пани мне приказывают, — говорила она, не глядя на Арину, когда та передавала ей распоряжение хозяйки, — сделаю. Иначе… не взыщите уж! — Почему вы позволяете этой (да и всем остальным тоже) девице так себя вести? — спросила один раз Арина у Павлины. — Так я ей нешто нянька? — пожала плечами Павлина. — Вы же тут старшая горничная теперь, так что… то ваша обязанность свары меж людьми пресекать. — Старшая горничная, — смерила ее презрительным взглядом Арина, — а не гувернантка всяким невоспитанным нахалкам, вы правы! — Фу-ты ну-ты! — беззлобно хмыкнула Павлина, глядя ей вслед. Да, конечно, теперь в доме иные порядки, но все же не стоит слишком уж потакать новеньким, дабы те не держали себя столь развязно, в этом, если вдуматься, Дарка права. Потом они с Ариной без конца цеплялись друг к другу по тому или иному поводу, и Павлина всякий раз при этом сетовала, что старшая горничная не в силах справиться со стоптивыми девчонками, которые, следуя, видимо, их примеру, тоже без конца ссорились. — А значит, нечего попусту хлеб есть! — злорадно прибавляла она. — Слушайте, — вышел из себя в один прекрасный день Тихон, — долго ли будет продолжаться эта ваша глупая свара? Меня уж хозяин не раз спрашивал, почему в доме все точно скаженные стали: без конца спорят и друг на друга кивают, кто виноват! Сказал еще, что зря, видно, Яшка наш, поганец такой, сгинул. Не помешало бы вам всем прописать березовой каши по его рецепту. И прибавил, что коли не уйметесь — выставит всех из Червинки, ясно? — Больно надо! — надула губы Дарка. Новенькие промолчали, но угроза все же подействовала, с того дня они стали куда более смирными. Арина же Павлину и вовсе замечать перестала. Тем же вечером Лариса Викторовна сама зашла на кухню и попросила Павлину заварить ей чаю с мятой. — Не извольте беспокоиться, пани, — кивнула Павлина, — мигом сделаю! — Благодарю! — улыбнулась Лариса Викторовна. — Павлина, — прибавила она, — я… слышала, будто у вас с горничными разногласия какие-то возникли. Так вот, я хотела бы… — Да что вы, пани, — махнула рукой Павлина, — не переживайте понапрасну. Тут дело-то все в чем: они молодые еще, глупые, не знают, какие в доме порядки. Это пройдет, они пообвыкнутся, поумнеют. — Я надеюсь, что вы дадите им добрый совет, так как много лет уже служите верой и правдой семье Червинских. — Ну, что вы, пани… — Павлина, — Лариса приблизилась к ней, — я понимаю, вы меня не жалуете, но я хочу, чтобы вы знали: я безмерно уважаю вас и благодарна вам за то, что вы сделали для семьи Петра Ивановича. — Господь с вами, Лариса Викторовна! — мгновенно смутилась Павлина. — Да что вы такое говорите-то? Разве ж могу я… жаловать или не жаловать кого-либо, когда на то воля панская? Да и потом, нешто ж я не понимаю: негоже ведь пану одному, без хозяйки. Ну, а я всегда господам верой и правдой служила, вот и теперь — чем могу, как говорится, пока в силах, уверяю, жаловаться не будете! — Вот и славно, — отозвалась Лариса Викторовна, — я очень рада. Да, конечно, было время, когда Павлина и впрямь косо посматривала на Ларису Викторовну, но ведь, согласитесь, иначе-то просто невозможно. Разумеется, в первую голову тут виноват был Петр Иванович, когда привез в дом свою молодую полюбовницу прямо на торжество в честь свадьбы сына, устроил из-за нее скандал при всем честном народе, что в итоге свело в могилу бедную Анну Львовну. Потом, не успели несчастную отпеть да предать земле, как Петр Иванович привез Ларису Викторовну в Червинку и велел всей прислуге подчиняться ей, как хозяйке. — И ежели слово кто поперек скажет — дорого за это заплатит, ясно? — пригрозил он. Конечно, все подчинились, но за глаза, разумеется, осуждали и пана, и его «канареечку». Она, к чести ее, смущалась и явно чувствовала себя не в своей тарелке, но все же покинуть Червинку не торопилась. Ну, а потом, уже после возвращения Григория Петровича и очередного скандала, Петр Иванович все же забрал Ларису Викторовну и уехал. Когда же случилось то, что случилось, и хозяин вновь вернулся в родной дом, Лариса Викторовна, разумеется, тоже приехала вместе с ним. Но теперь она была уже его законной, венчанной супругой, а это, как ни крути, совсем другое дело. Потому что одно дело хозяйская полюбовница, какая-то там безвестная актриса, и совсем иное — его жена и мать его детей. Да и вообще, как Павлина любит повторять, паны сами разберутся, а наше дело маленькое.

***

— Что это ты сегодня какая-то смурная, Аринушка, или мне кажется? — спросила Павлина, собирая пустые чашки. — Нет, — покачала головой Арина, — просто… мне сегодня немного нездоровится. — Так может быть, тебе лучше пойти прилечь? — предложила Павлина. — Отдохни, пока пани со Львом Петровичем и Ларисой Петровной в театре будут. — Наверное, — согласилась Арина, — пойду… Она вздохнула, хотела было прибавить что-то еще, но передумала, кивнула и вышла. Интересно, подумала Павлина, и в самом деле Арина плохо себя почувствовала, или же ссора какая, не дай бог, вышла у нее с Савелием Филипповичем? Здесь, кажется, уже не для кого не секрет, что бывший дядька молодого паныча, который теперь состоит при нем камердинером, давно уж симпатизирует Арине. С того самого дня, как Петр Иванович нанял Савелия ходить за Левушкой, а было панычу в ту пору года три-четыре, Арина точно расцвела и помолодела на добрый десяток лет. Савелий тоже явно был к ней неравнодушен, и они оба проводили вместе довольно много времени, что, кстати, неимоверно расстраивало Тихона. — А ты бы не робел, — наставляла его Павлина, — тут же ж такое дело: нечего почем зря ушами хлопать! Она прекрасно видела, что Арина нравится Тихону, очень уж красноречиво он временами смотрел на нее. И чего, спрашивается, тянул кота за хвост? Неужели же думал, будто молчанка та ему добрую службу сослужит, ведь Арина-то, да и вообще любая другая баба, по глазам одним да вздохам украдкой вряд ли поймет, что она пришлась мужику по сердцу. Тут ведь как: куй железо, пока горячо. Вон, батька Тихона это ой, как понимал! Понятное дело, что под батькой Павлина вовсе не имела в виду пьяницу Авдея, ибо она была одной из немногих, кто ни секундочки не сомневался, от кого в свое время Акулина понесла своего первенца. Правда, сам Тихон, кажется, и то сомневался, да и Петр Иванович покойный вряд ли был до конца уверен, но он позаботился в свое время о мальчишке, взял его в дом, приблизил к себе, почем зря, в отличие от прочих, не ругал, да и после — оставил ему немалую сумму денег по завещанию, вознаградив таким образом за верную службу. Кстати сказать, с годами, особенно же когда Тихон, по долгу службы своей, отчитывал провинившихся, он делался неимоверно похож на Петра Ивановича. Тот же холодный и строгий взгляд, от которого несчастный, коему не повезло под горячую руку попасться, готов был сквозь землю провалиться. Лев Петрович вот тоже от отца взял эту его манеру держаться. Да и глаза… Если было что у Тихона абсолютно не похожее ни на мать (так-то с лица он уродился копией Акулины), ни на того, кто считался для всех его отцом, так это глаза. Они у него такие же, какие были у покойного пана: карие, способные, казалось, насквозь тебя увидеть. Когда он сердился, они делались совсем черными, а когда радовался — ярко блестели, отливая золотом, точно дорогой коньяк в хрустальном бокале. Опять же, Лев Петрович и его сестра именно взгляд да цвет глаз от батюшки своего переняли, а так тоже — оба в матушку свою пошли. Что же касается Тихона, то Павлине казалось, будто он и сам прекрасно знает всю правду, но молчит, зная, что изменить теперь уже ничего нельзя. Да и смысла нет. Павлина прекрасно помнила Акулину, которая служила горничной у покойной Анны Львовны, еще в те времена, когда она только-только вышла замуж за Петра Ивановича, и они обосновались здесь, в Червинке. Павлине поначалу казалось, что хозяйка счастлива со своим супругом, а молодой пан любит и почитает ее. Но потом она стала замечать, что Петр Иванович, случается, пренебрегает своими, так сказать, супружескими обязанностями и отнюдь не чтит святость обетов и клятв, данных пред алтарем. Впрочем, здесь он мало чем отличался ото всех остальных богатых панов, что уж тут скрывать. Анна Львовна же до поры до времени вовсе не замечала неподобающего поведения своего мужа. Пока не случился тот ужасный скандал со Степаном и Соломией, она даже и не подозревала о «шалостях» супруга со своей же собственной горничной. Павлина же заподозрила неладное сразу, когда однажды увидела, как Акулина пошла в кабинет хозяина на ночь глядя, заявив, что он де «сам ее позвал, велел чаю покрепче ему принести». Вернулась она уже заполночь (Павлина как раз заканчивала мыть посуду), причем в изрядно помятом платье и вся растрепанная. Когда же Акулина затеяла драку с Клавдией, новой комнатной девкой, взятой в дом ей на подмогу, Павлина все поняла. Пан решил сменить, если так можно выразиться, фаворитку, потому и настала очередь Клаши «приносить ему чай и кофе» в кабинет. Анна Львовна, застав эту безобразную сцену велела высечь обеих дурёх да и продать с глаз долой. Сам Петр Иванович, узнав обо всем, распорядился Клашу и впрямь продать, а вот Акулине было хорошо заплачено «за труды», а вскоре она вышла замуж за Авдея Бондаря. — Не хочу я в село возвращаться, — рыдала она в тот вечер на кухне у Павлины. — Что я там делать буду? — повторяла она. — В поле спину гнуть?! — Тоже работа, — вздохнула Павлина и ободряюще похлопала Акулину по плечу. — Ну-ну, не кручинься попусту. По крайности, теперь тебе не нужно будет… Словом, пан больше тебе досаждать не станет. — Чего? — Акулина подняла на нее взгляд и презрительно усмехнулась сквозь слезы. — Ты, тетка Павла, никак жалеешь меня? Павлина вздохнула и погладила Акулину по голове: — Нешто у меня сердца нет? — тихо проговорила она, но Акулина неожиданно громко расхохоталась, запрокинув при этом голову. — Ох, не могу, — воскликнула она, — жалеет она меня! Ты, поди, считаешь, что пан наш волей своей меня принудил, а я, бесправная и несчастная, уступила, потому как ничего другого не осталось? Павлина передернула плечами: мол, ясное дело. Подобное, и это каждому, как день, ясно, не редкость. Раньше так было, и впредь будет точно так же… — Ну и дурная ж ты баба! — покачала головой Акулина. — Заставил… Ничего-то ты не понимаешь, тетка Павла! Да я за него… Сказал бы пойти да в омуте утопиться — пошла бы. Велел бы убить — убила. Кого угодно! Да лучше него нет никого в целом свете! А она… это ее пожалеть надобно, потому что не видит и не ценит того, что дано ей просто так! Потому что она — пани благородная, родилась в богатом доме и всю жизнь в парче да бархате ходила. А я знала, что краду то, что не мое и моим не будет. Но иначе не могла! Кабы мне такое счастье выпало, да была б я ему ровня — ни за что не отдала бы ей, хоть ты умри! Со мной он был бы счастлив, я все бы сделала для этого! Она ведь… не любит и не достойна она его, понятно? А теперь… теперь… — она уронила голову на руки и снова горько разрыдалась. Павлина, опешив, еще раз глубоко вздохнула, придвинулась поближе и вновь принялась утешать Акулину. И угораздило ж дуреху влюбиться в хозяина, частенько думала потом Павлина. Пан с той поры немало сменил таких Акулин, и все они, наскучив ему, получали, если так можно выразиться, отступные, выходили замуж или же их продавали в другие дома, как это вышло с одной из последних «канареек», Василиной. Тут, правда, Григорий Петрович вмешался, решил, что папеньке, в его-то годы, не след вести себя столь бесцеремонно и компрометировать семью, вот и продал девку соседу. Петр Иванович же, узнав обо всем, отругал сына, но больше для вида, а на деле, казалось, он вовсе и не расстроился. Все те девицы уступали хозяину просто потому, что у них не было иного выхода, да к тому же, прекрасно зная, что в итоге они, так или иначе, окажутся в выигрыше. Кто-то из них просто смирился с неизбежным, кто-то даже радовался этакому «возвышению», а вот бедную Акулину вот угораздило и вовсе влюбиться без памяти… Вероятно, сам Петр Иванович все же что-то чувствовал к ней, пусть хотя бы и непродолжительное время, иначе вряд ли стал бы помогать Тихону. Даже если и сама Акулина, а равно и все остальные, включая Анну Львовну, были ему в общем-то безразличны. Пожалуй, если он к кому и начал по-настоящему питать нежность и самую настоящую страсть, так это к Ларисе Викторовне. Павлине, да и всем остальным обитателям Червинки, только и оставалось, что удивляться, глядя, как хозяин смотрел на свою молодую супругу, как менялся при этом его голос, как теплел его взгляд, стоило ему только увидеть ее. — Постарел, видно, наш пан, — посмеивалась украдкой Павлина. — Теперь у него один свет в окошке, а на всех прочих баб и глядеть-то перестал, прям будто подменил его кто! Впрочем, шутки шутками, но судя по всему, так оно и было: во-первых, Петру Ивановичу и впрямь было уже немало лет, во-вторых, он действительно встретил на своем пути человека, что стал ему по-настоящему дорог. Да и Лариса Викторовна любила мужа столь же крепко, так что… получается, они обрели свое счастье. Даст бог, вздохнула Павлина, и дети их тоже счастливыми будут, или хоть вон Арина с Савелием. Тоже ведь заслужили. Она устало опустилась на скамью и подперла рукой щеку: жаль только, что ей самой того счастья выпало в жизни не так уж много. Но… тут уж тоже ничего не поделаешь.

***

Огромный панский дом долгие-долгие годы стоял пустым. Хозяин постоянно жил в столице и попросту не считал нужным тратить свое, занимаясь имением. В селе же частенько говаривали, что ежели подумать, им даже повезло. И в самом деле, крестьяне платили управляющему, два раза в году объявлявшемуся в имении, оброк, и все остальное время жили, можно сказать, привольно. Правда, стоит сказать, и не жировали особо. Хотя тут они мало чем отличались ото всех прочих. Павлина с младшими братьями и их приятелями любили иной раз забраться в хозяйскую усадьбу, чтобы собирать там яблоки. Никто их в ту пору (а было Павлине тогда от роду лет семь) оттуда не гонял, яблоки все одно пропадали, а им были кстати. А еще их так и манил большой панский дом, и потому иной раз они забирались на крыльцо, или, приподнявшись на цыпочки, силились рассмотреть сквозь запыленные стекла окон — что там, внутри. Павлина помнила огромную пустую лестницу и обрывки портьер, валявшиеся на полу… Когда Павлине исполнилось двенадцать лет, управляющий, приехавший, как и полагалось, за оброком, огорошил всех новостью: в имение приезжает новый хозяин. Оказалось, что их пан помер еще аж прошлой зимой, а его дочь и единственная наследница вышла замуж за некоего Льва Аркадьевича Латынина, и вот теперь именно он-то и станет тут всем распоряжаться. Господа приехали в середине осени, осмотрели дом, и Лев Аркадьевич, который оказался высоким русоволосым мужчиной с пышными усами, заявил, что в этакой-то развалюхе жить попросту невозможно. — Полно вам, дорогой мой супруг, — отозвалась его жена. Она была примерно одних лет со своим супругом; статная блондинка с выразительными серо-голубыми глазами. Ко всему прочему, она была в ту пору на сносях. — Да, здесь… так скажем, много работы. Но если засучить рукава, то скоро мы сможем жить тут припеваючи. Да и дочери нашей, а равно и будущему ребенку, который вот-вот народится на свет, было бы здесь уютно. — Нет уж, — ответил пан, — нечего нам с вами киснуть в деревне. Вы же сами, душа моя, первая со скуки тут зачахнете. Пусть остается все как есть, а мы уж лучше в город переберемся. — Ах, я помню, как в раннем детстве жила в этом имении… И здесь было так хорошо, — мечтательно протянула хозяйка. — В городе нам будет лучше! — решительно проговорил пан. Мать Павлины переглянулась со стоявшими рядом соседями (всех дворовых по случаю приезда хозяев как раз собрали на крыльце). «Видно, — шепнула она старой Аграфене, ближайшей своей приятельнице, — так и будем жить, как прежде жили». Хозяева провели в имении пару дней, а после уехали, как и собирались. Павлина же по приказу управляющего отправилась с ними вместе с Аграфеной, которая считалась неплохой стряпухой, конюхом Василём Вербицким и двумя молодыми девицами, чуть постарше Павлины, Натальей и Марией. В городском господском доме, как оказалось, срочно понадобилась прислуга. Так Павлина оказалась на господской кухне, к которой впоследствии оказалась привязана навеки вечные. Тогда она помогала кухарке: чистила горшки и кастрюли, мыла полы, чистила овощи, таскала воду… Хозяин все же решил кое-как возродить имение, вложил, кажется, в него небольшую сумму денег, надеясь вскоре получить доход, но, к сожалению, ничего не получилось. Как иной раз позволяла себе выразиться его дражайшая супруга, Лев Аркадьевич слишком много времени проводил в игорном доме, а ежели бы вместо этого он занялся поместьем, толку было бы чуть больше. Лев Аркадьевич же не терпел, когда ему делали замечания и всякий раз напоминал супруге, чтобы она свое мнение держала при себе. Впрочем, кое-как одно крыло дома было отремонтировано, и хозяйка вместе с дочерью Анной стала частенько наведываться в поместье. Анна Львовна была старшей дочерью хозяев и к тому времени осталась единственной их наследницей. Младшие дети, сын и дочь, к несчастью, не выжили. Случалось, пани вместе с Анной Львовной жили в имении целое лето, а иногда оставались вплоть до самых холодов. Павлина к тому времени выучилась у Аграфены стряпать, и ее повысили — сделали кухаркой и отправили назад в имение. — Будешь там и за домом следить заодно, — приказала хозяйка, — пока нас нет. — Как изволите! — поклонилась Павлина. Вскоре после этого хозяйка умерла; она долго болела, врачи сетовали на слишком слабое и изношенное сердце, советовали ей беречь себя. В итоге же пани сильно простудилась, когда однажды поехала холодным зимним днем на прогулку, и открывшееся воспаление легких свело ее могилу буквально за неделю. Лев Аркадьевич оплакал супругу, а после окончательно забросил дела поместья, отдав все на откуп управляющему, Ермолаю Чернову. Последний же оказался, в отличие от предыдущего, сильно нечист на руку, и дела пошли хуже некуда. Оброк был поднят, крестьяне беднели все больше и больше, а тех, кто осмеливался роптать, пороли безо всякой жалости, а то и вовсе отправляли в острог. — До пана далеко, — вздыхали мужики, — вот нам и выпало терпеть выходки нехристя Ермошки, чтоб ему провалиться! Ну, а Павлина в ту пору… как раз собралась выходить замуж. Нареченного своего, Романа, она знала с детских лет. Когда они повзрослели, он стал открыто симпатизировать ей, да и она его, как очень быстро выяснилось, полюбила всей душой. Он был добрым, веселым малым, старался всегда угодить ей, ни разу не пришел без нехитрого подарка: приносил Павлине то венок из незабудок, который сам сплел, то вырезанную своими руками фигурку лошади или медведя, а то рушник, который сестра его своими руками вышила. Один раз даже шелковую ленту для волос подарил, сказал, что три месяца гроши откладывал, лишь бы милую порадовать. Всякий раз, когда Роман отдавал ей нехитрые свои подношения, он украдкой прикасался губами к ее щеке, и Павлину точно холодной водой окатывало. Она твердо была уверена, что только рядом с ним и возможно счастье. Родители их сговорились довольно быстро, приданое у нее было собрано, благо, мать Павлины загодя все готовила, еще когда дочь была совсем крохой. — О будущем думать надо заранее! — повторяла она. Словом, все честь по чести: на Петров день сговорились, а на Покров готовились играть свадьбу. Все шло хорошо, если не считать того, что на другой день после Петрова дня в дом к матери Павлины заглянул сам панский управляющий Ермолай и сказал, что оказывает им великую честь: сватает Павлину за своего племянника Алешку. Надобно сказать, что Ермолай к тому времени уже с ног сбился, чтобы пристроить своего непутевого родственничка. Алешка был немного глуповатым, а кроме всего прочего, грубым и подверженным самым настоящим припадкам бешенства человеком. У него, говорили, случались судороги, он часами мог корчиться от боли. Естественно, никто не желал себе такого зятя в дом, вот и Матрена, мать Павлины (отец ее к тому времени уже скончался), сказала, что дочь ее просватана, не взыщите мол. — Что ж, коли так, — пожал плечами Ермолай, — прощения просим! Кстати, на свадьбу-то у самого пана неплохо бы благословения испросить. Так уж принято! Думается, он как раз к тому времени сюда наведается. — Благодарствуйте за науку, Ермолай Андреевич, — поклонилась Матрена. — Все выполним. Лев Аркадьевич и впрямь благословил молодых аккурат перед самым венчанием. Правда, Павлине показалось тогда, что он был не совсем трезв, а еще… ей очень не понравился его мрачный, тяжелый взгляд, которым он одарил ее в ту минуту. Впрочем, она быстро позабыла об этом, потому что милый ее был рядом, священник уже ждал их в церкви, а столы были накрыты, и гости почти все в сборе… Это была веселая, громкая свадьба, чуть не вся деревня, пела и плясала вплоть до третьих петухов. Даже когда молодые остались вдвоем, некоторые подвыпившие изрядно гости все равно не желали расходиться, так и горланили под окном песни. Наутро в хату явился урядник из воинской управы с предписанием Роману Климчуку, двадцати годов от роду, оброчному крестьянину из нежинского уезда собираться, как он выразился, в путь-дорогу. — Куда вы его? — вскричала Павлина, вцепившись в руку молодого мужа. — В рекруты, куда ж еще, — пожал плечами урядник. — Да как же так-то? — пролепетал Роман. — Его… нельзя! — воскликнула Павлина. — Он же… мы свадьбу сыграли. — И что? Нешто он такой золотой-бриллиантовый, что его тут на расплод оставить велено? И нечего выть белугою, — брезгливо скривился он, услышав, как всхлипнула Павлина, — будет служить Государю Императору, а это — честь великая! Да и ты, дура, на волю теперь выйдешь, так что… вы благодарны должны быть за милость высочайшую. Все, хватит! Нечего тут рассусоливать, собирайся давай, живо! — прикрикнул он на Романа. — Я вернусь, ягодка моя, — сказал ей на прощание Роман, — вот посмотришь! Непременно мы с тобою еще свидимся! — Я тебя дождусь, сокол мой, клянусь богом! — пообещала Павлина. Ей было приказано перебираться вновь в хозяйский дом и приступать к работе на кухне. — Знать, судьба твоя такая, доченька моя горемычная, — еле сдерживая слезы, проговорила мать Павлины, — смирись, милая. И жди! Жди… может быть, господь тебя и помилует! Два дня Павлина безутешно рыдала у себя на кухне. Справит всю работу, какую нужно, присядет отдохнуть около окошка и ну рыдать. Она вспоминала улыбку своего мужа, его жаркие объятия, ту одну-единственную ночь, что провели они вместе… Вот и все, упорно думала она, что осталось. Уже тогда что-то подсказывало ей: не суждено им с Романом больше встретиться. Тем не мне, она все равно будет ждать долгие двадцать пять лет, но увы, выяснится, что те мрачные предчувствия ее окажутся правдивыми. Вскоре ей было приказано собираться и ехать в город: господам понадобилась хорошая кухарка в их киевском доме. — Считай, повезло тебе несказанно, — ехидно ухмыльнулся управляющий. Павлина безропотно подчинилась. Собственно, ничего другого-то ей и не оставалось. Может быть, думала, так даже лучше: век бы не видеть теперь этого мерзкого Ермолая. Она не сомневалась: именно он подстроил так, что Романа забрали в солдаты. Отомстил ей за то, что отвергла его племянника. В доме Льва Аркадьевича было столь же мрачно и тихо, как и в имении. Хозяин почти целыми днями не бывал дома, он все свое время проводил в гостях или же в клубе, а дочь его, Анна Львовна, которой к тому времени исполнилось девятнадцать лет, сидела почти безвылазно у себя в комнате. Изредка она выезжала куда-нибудь к знакомым или родственникам. Иногда Лев Аркадьевич приглашал гостей к себе, и тогда дочери его вменялось принимать их, как радушной хозяйке, и развлекать по мере сил. — На бандуре своей, что ли, сыграй, — приказывал Лев Аркадьевич дочери, кивая на старый рояль. В такие дни Анна лично приходила на кухню, отдавала распоряжения по поводу ужина и следила, чтобы все было исполнено как должно. — Вы не переживайте, Ганна Львовна, — добродушно улыбалась Павлина, — мы свое дело справим! В грязь лицом ужо не ударите перед бражниками прокля… ох, простите меня, дурную, несу, сама не знаю, чего! Конечно же, перед благородными господами! Анна смеялась и благодарила ее за то, что «подняла настроение», а Павлина радовалась, что хоть немного развеселила ее. В самом-то деле: молодая ж девка-то совсем, думала она, ей бы с кавалерами встречаться украдкой, выбрать кого по сердцу, чтобы кровь кипела. А она сидит сиднем дома, в книжки свои уткнувшись, да старых пьяниц, папашиных приятелей, развлекает. Правда, иной раз приезжали те «пьяницы» вместе со своими молодыми сыновьями, но Анна отчего-то не обращала на них никакого внимания. Да и Лев Аркадьевич говорил, мол, не подходят они его дочери, она же, дескать, из самого знатного рода, а они все — голытьба. Хотя тут Павлина ровным счетом ничего не понимала: какая ж голытьба, к примеру, тот же самый пан Червинский, Иван Львович? Он чаще прочих наведывался к хозяину, давал ему денег в долг и всякий раз напоминал Льву Аркадьевичу, чтобы тот «последнее-то уж не разбазаривал». Увы, слова те были что горох о стену… Так вот, у Ивана Львовича тех денег было в разы больше, одет он был всегда с иголочки, и поговаривали, что состояние у него преизрядное, и сыну его хватит, и внукам будущим останется. Так разве ж можно его голытьбой называть? Тем не менее, Лев Аркадьевич частенько повторял, мол, не ровня мне Червинский, сын какого-то там безродного торговца, даром, что выбившегося в люди. Вот и разбери поди этих панов!.. В один, далеко не самый прекрасный день, как только из дома разъехались гости, а Анна Львовна ушла к себе, хозяин лично заглянул на кухню. — Черт знает, куда все подевались! — выругался он. — Эй, как тебя там? — он вплотную подошел к Павлине. — Давай-ка свечей принеси мне в спальню. А то там темень невылазная. — Так пане, я камердинеру вашему сейчас… — Я тебе велел, а не камердинеру, — нехорошо ухмыльнулся он, — так что давай, не рассуждай. — Как изволите! — поклонилась Павлина. — Сейчас же все исполню! — То-то же! Когда она вошла в спальню, увидела разобранную постель и хозяина, сидящего в кресле, закинув ногу на ногу, то сразу же все поняла… — Ты и впрямь хороша, не ошибся я в тебе, сразу ведь заприметил еще там, в имении этом чертовом! — прошептал ей на ухо Лев Аркадьевич, когда все закончилось. — Робка, конечно, неопытная еще, — нагло усмехнулся он, — необъезженная покуда кобылка, ну да это дело наживное! Приходи теперь почаще, сама видишь: я уж тебя не обижу. — Коли воля ваша на то будет, пан! — тихо проговорила она. Про себя Павлина молила господа бога и Романа простить ее за этот грех, в конце концов, кто она такая, чтобы перечить хозяйской воле. Со временем она привыкла, и… чего уж там греха таить, иной раз она даже не могла сказать, что ей такая жизнь не по душе. Разумеется, мечтала она вовсе не о том, но где мечты и чаяния, а где жизнь… Прислуги в доме, слава богу, было немного, поэтому особо-то никто не сплетничал, хотя горничная Наталка нет-нет, да улыбалась ехидно, замечая при этом, что Павлина «у пана на хорошем счету». Впрочем, Павлина в долгу тоже не оставалась, и говорила, что уж кому бы что и ляпать языком, да только не Наталочке. Хотя бы потому, что и она тоже временами наведывалась к пану, приносила ему свечи в спальню. Лев Аркадьевич, если так можно выразиться, любил разнообразие. Вскоре, однако, Павлина надоела ему, что заставило ее вздохнуть с облегчением, а уж когда хозяин велел ей вновь собираться и ехать в имение, то и вовсе обрадовалась. Теперь ей больше не будет нужды ублажать пана. Сил не было терпеть эту муку: задыхаться от страсти и желания, когда они с ним были вместе, а потом — терзаться угрызениями совести и просить прощения у мужа. А выбраться из этого заколдованного круга не было у нее ни сил, ни возможностей. Слава богу, Анна Львовна вскоре вышла замуж за сына Ивана Львовича Червинского, Лев Аркадьевич отдал поместье ей в приданое, и заявил, что молодые должны жить своим домом, а не сидеть у него на шее. Петр Иванович даром, что был тогда еще очень молод и потому, как и все в его возрасте, любил покутить, быстро понял: за дело надобно приниматься всерьез. Он разобрался что к чему, сразу же взял бразды, так сказать, правления в свои руки, и уже через год после их свадьбы с Анной Львовной поместье принесло неплохой доход. А через несколько лет так и вовсе сделалось самым зажиточным во всем уезде. Павлина же была несказанно рада: она вернулась домой, тем более, что мать ее к тому времени осталась совсем одна, младших братьев Павлины Лев Аркадьевич продал за несколько лет до того, а деньги те, как водится, проиграл потом в карты. Мать ее тоже без конца возносила хвалу господу богу и всем святым апостолам, потому что одной-то ей все труднее становилось справляться с хозяйством. Дни сменялись днями, затем они складывались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Время шло, и жизнь шла своим чередом…

***

Павлина вздохнула и встряхнула головой: тьфу ты, пропасть! Чуть было не задремала над горой вымытых тарелок, вот ведь позорище-то какое! Да, стареет она, как ни печально это признавать. И видимо, ее уже заждались там, откуда не возвращаются: отец, мать, ее дорогой Роман, которого она, увы, недолюбила и так и не дождалась. Анна Львовна… Все же, если подумать, она всегда была добра к ней, и за долгие годы Павлина впрямь привыкла считать семью хозяев своей. Да что там, она бы и со Львом Аркадьевичем была бы рада повстречаться. Петр Иванович же, если и не обрадовался бы ей, то уж о том, что его младшие дети выросли добрыми, хорошими и порядочными людьми, рад был бы услышать. Вот только… с Гришкой у него промашка вышла, ну да о об этом-то он и сам знал, и страдал при жизни своей, как ни крути. Может быть, через это и на тот свет убрался раньше срока, не успев порадоваться подольше обретенному под старость лет счастью. Еще узнать бы, что с Катрусенькой стало, вот тогда и помирать спокойно можно будет, — подумала Павлина. Катерина звала ее в свое время с собой, когда они вместе с Андреем Андреевичем решили уехать из Червинки навсегда. Она говорила, мол, ее милая мамуся-Павлуся будет жить в их доме, как хозяйка, но… Павлина просто не смогла. Во-первых, мать ее была очень плоха, ей с каждым днем становилось все тяжелее ходить и выполнять работу по дому, глаза видели все хуже, и силы медленно уходили из некогда сильного тела. А во-вторых, Павлина попросту не могла представить себя где-то еще. Как она станет жить без этих стен? Вот без этой своей кухни, которая по сути — и есть вся ее жизнь. Да и хозяева опять же: тогда Павлина еще не знала, что станется с Григорием Петровичем и, несмотря ни на что, жалела его, дуралея этакого. А ну, как вернется он однажды, кто ему поможет? А помочь-то — надо! Однажды оставили его одного, и что он тут наворотил?! То-то же! Да и Ганна Львовна, если подумать хорошенько, была бы рада… Ну а потом уж, когда вернулись Петр Иванович с Ларисой Викторовной и детьми, тут уж стало не до грустных мыслей. Началась новая жизнь, и она была по-своему хороша. За долгие годы Павлина поняла одно: нужно уметь радоваться тому, что тебе дано. Даже если это очень нелегко. — Тетка Павла, тетка Павла! — в кухню, точно оглашенная, влетела горничная Дуняша. Она работала в доме уже пять лет, но кажется, так и не научилась вести себя прилично и не врываться в комнаты, точно за ней свора бешеных собак гонится. — Ты чего, — тут же напустилась на нее Павлина, — совсем разум потеряла, или как? Сколько раз повторять можно: нечего орать, тут глухие не живут! — Скорее, тетка Павла, — не обратив внимания на ее резкий тон, продолжала Дуняша, — там… того гляди смертоубийство будет! Настасья с Глашей сцепились, как бы волосья друг дружке не повыдергали, они там поспорили сначала, чей черед комнаты пана убирать, а потом… — Чистое наказание с этими глупыми девками! — проворчала Павлина, поднимаясь с места. — Счастье еще, что господа до театру уехали, а не то… Пошли давай, чего застыла-то, — прикрикнула она на Дуняшу. — Ну, сейчас эти клуши у меня дождутся! Комнаты пана они убирать собрались, скажите-ка на милость! Как посуду вытирать и полы в кухне мыть, так не допросишься, а как в комнатах Льва Петровича прибираться, так в драку. Вот ведь бессовестные! Ох, и доиграются они однажды с огнем! Впрочем, сейчас уж Павлина мигом дурь-то из них повыбивает, чтоб неповадно было.