Прибежище

— И как я могу после этого бездействовать? — бушевал Алекс, продолжая как тигр в клетке беситься в стенах отцовского кабинета. — Ты же видел его. Он высокий, плотный и явно не голодает. Ему даже силу применять не нужно: рукой поведет и готово! А она как тростинка, пальцами в талии переломишь! Много ей надо? Штольман понимал, что его сын имеет в виду. К его величайшему сожалению, насилие в семье было распространено повсеместно. По долгу службы он сталкивался с такими случаями гораздо чаще, чем ему хотелось бы. Чаще всего это были семьи крестьянские, но среди дворян и мещан, увы, такое тоже случалось. И полиция могла как-то повлиять на ситуацию лишь тогда, когда дело доходило до непоправимого — смерти жертвы побоев. Если же всё ограничивалось лишь применением силы, то домашнего тирана ожидало несколько дней в камере. Да и то, нужно сказать, что мировые судьи с неохотой брались за разбирательства внутрисемейных проблем — толку мало, а волокиты не оберешься. Яков видел, что Алекс глубоко задет подобным кощунственным отношением к тем, кто слабее тебя. Ему и в голову не приходило, что с женщинами можно обращаться подобным образом. Для его сына мать, сёстры да и любое существо женского пола были теми, кого нужно любить, оберегать и защищать. При этом он никогда не считал себя выше их по положению. Просто мир устроен таким образом — у них разные функции и физическое устройство, но ущемлять кого-то по причине непохожести на него он не был склонен. И сейчас Алекс лез на стенку от несправедливости мира и от того, что сделать с этим он ничего не мог. А делать что-то было нужно. Аня рядом с ним одновременно неимоверно злилась на господина Димитру, волновалась за Алекса, который со своей похожестью на отца и на мать мог совершить очень горячий и необдуманный поступок, и страшно переживала за Таис и Евангелию Димитру, с которой она была знакома лишь поверхностно, но жалела безмерно. Яков подозревал, что если он не придумает, как решить этот вопрос, то Аня сама изобретет какой-нибудь заковыристый способ спасения униженных и оскорблённых греческих женщин в доме по соседству. Штольман всегда задавался вопросом, почему люди, склонные применять физическое воздействие к другим, теряют всякий апломб, когда сами попадают в подобною ситуацию. Какова может быть реакция господина Димитру, предполагать было сложно, но что-то Якову подсказывало, что ему тоже не понравилось бы, если бы кто-то его бил. — Алекс, послушай меня, — Штольман подошёл к сыну и положил руки ему на плечи. Физический контакт между ними всегда помогал ему достучаться до Алекса, это было важно. — Я тебе обещаю, что мы разберемся с этой ситуацией в самом скором времени. Я понимаю твоё негодование! Но ты не должен действовать в одиночку. Мы всё уладим наилучшим образом, я тебе обещаю. Аня тоже встала рядом с ними, взволнованно смотря на самых дорогих своих мужчин. Она так их любила, что сердце заходилось и слёзы на глазах выступали. Она гордилась своим мужем, который оставался для неё непререкаемым мерилом благородства и справедливости, принципов чести и человеческого достоинства. И гордилась своим сыном, который был похож на отца во всём. Алекс же, глядя в глаза отцу, видел, что говорит тот совершенно серьёзно, что он не оставит это просто так. Якову он верил как себе, пожалуй, даже ещё больше. Значит, не всё потеряно. И маму он перепугал, вон как волнуется! Нет, положительно нужно брать себя в руки и переставать выпускать пар из ушей, как паровоз. Он медленно выдохнул и пожал руки отца, показывая, что он всё услышал. — Вот стану адвокатом и буду добиваться реформирования судебной системы. Подобное должно быть наказано! Нужны изменения! И изменения радикальные! У тех, кто подвергается насилию, нет времени ждать! Миру не помешает немного гуманизма! — всё ещё горячась, сказал Алекс, обнимая и целуя мать. Анна успокоилась: Алекс не будет никого убивать, а они со Штольманом что-нибудь придумают, чтобы помочь бедной девочке. — Надеюсь, Таис не наделает глупостей! — сказал Яков, который тоже внутренне выдохнул. Его сын был очень похож на него самого двадцатилетнего, поэтому обострённое чувство справедливости действительно могло толкнуть его на какой-нибудь крайне благородный, но от этого не менее глупый поступок. — Она убежала отсюда, ты говорил, в совсем расстроенных чувствах. Хотелось бы знать, где она сейчас! — Я тебе скажу, — неожиданно ответила Софья, входящая в кабинет вместе с Павлом и услышавшая последнюю фразу отца. — Она в гостевой на втором этаже. Я влила в неё слоновью дозу успокоительного и уложила в кровать. С ней сейчас Лидочка. Последовала немая сцена. Что и говорить, их дети умеют удивить! — Вот и славно! — сказала Аня. — Я пойду с ней поговорю! Она не успела уйти. Раздался телефонный звонок. Штольман снял трубку. Это был господин Димитру. Он был суров, почти что зол. — Господин Штольман, — сказал он, поздоровавшись. — Я звоню вам по двум причинам. Во-первых, прошу прощения за беспокойство. Все вопросы с лавкой решены. Браслет обнаружился за задней стенкой ящика кассы, хотя я был уверен, что всё обыскал внимательно. И с другой загадкой мы разобрались. А во-вторых, моя дочь всё ещё у вас? Я звонил в лицей, ведь сегодня должны быть результаты экзаменов, и выяснил, что она не прошла. Больше занятия ей не понадобятся! Штольман слушал этот голос, интонации которого не оставлял никаких сомнений в том, что ожидает его дочь, и понимал, что делает глупость, но по-другому поступить не мог: — Всё понятно, господин Димитру! Наши услуги вам больше не понадобятся! Что касается вашей дочери, то она ушла пятнадцать минут назад!