Сердце

      Дни были одинаково серыми. Серое небо, серые стены, серые классы… Алгебра, геометрия, физика, химия, трансфигурация, травология, ритуалистика… За каждую отрицательную оценку — немедленное возмездие. Очень стыдное и болезненное возмездие.       Сегодня Гермиона плохо выучила урок, потому что учителя наказывали за пересказ учебника и требовали говорить своими словами. Девочке приходилось сначала писать «свои слова», вымучивая каждое, потом проверять, чтобы они не были «как в учебнике», а потом уже заучивать. Это было очень сложно и отнимало много времени. Минерва МакГонагал быстро перестроилась на новые порядки и получала какое-то странное удовольствие, назначая ученикам наказания, тем самым заняв нишу отсутствующего Снейпа, которого ненавидели почти все — Маккошку в школе ненавидели абсолютно все, без исключений. И сейчас был урок именно с ней, а Гермиона плохо подготовилась, у нее просто не хватило времени выучить все заданное.       Вот она подняла глаза и смотрит прямо на Гермиону. Нет! Нет! Не надо! Девочка готова на все, лишь бы ее сегодня не спросили, но ее паника не остается незамеченной жестокой женщиной, и вот Гермиона, запинаясь, отвечает урок. Пытается в панике переформулировать учебник, который девочка знает, конечно же, наизусть, однако, по-видимому, у нее это плохо получается. МакГонагал уже улыбается, и от этой улыбки нестерпимо хочется в туалет.       — Очень плохо, Грейнджер, — наконец говорит преподаватель, — по-видимому, вам не хватает понимания для того, чтобы хорошо делать домашние задания. Мы вам в этом поможем!       Девочка замирает под взглядом МакГонагал, которая сейчас смотрит подобно ядовитой змее, оценивающей маленькую мышку. Ноги начинают дрожать, из горла рвется всхлип, и под завершающие слова «Нынче же вечером» девочка чувствует влагу на своих ногах.       Вечером, когда обнаженные девочки выстроились в ожидании наказания, Гермиона уже отчаянно трусила. Правило ожидания и принятия порки обнаженными ввела МакГонагал, она же обязательно присутствовала на экзекуции, получая почти сексуальное наслаждения от криков наказуемых. Вот, наконец, вынесли станок, и пришел воспитатель, неся ведро с розгами. Он открыл пергамент, в котором отображались имена и количество ударов. Вначале даже не поверив в написанное, воспитатель взглянул на МакГонагал, встретив ее предвкушающую улыбку, и содрогнулся.       — Грейнджер… — голос на минуту замер, человек с удивлением смотрел на девочку. — Сто.       Ноги девочки ослабли, она почувствовала, что это наказание будет последним в ее жизни. Ее просто забьют до смерти. В груди что-то закололо, но она покорно двинулась к своей, как она считала, смерти. Надо было совсем немножко потерпеть, а потом не будет ничего — ни этой школы, ни постоянной боли, ни предателя-отца. Самое главное — это последний раз, а потом больше ничего не будет.       Удар и боль. Удар и снова боль. Боль на шее, боль на пояснице, боль, боль, боль, боль! Эта боль все усиливалась, и девочка надсадно кричала, умолкая лишь для того, чтобы вдохнуть. Розга в руке воспитателя дрожала, но снова и снова жалила девичье тело, оставляя на нем кровавые полосы. Крик ввинчивался в уши, заставляя плакать всех девочек, которые были в гостиной, круша барабанные перепонки и заставляя окна дрожать. Сознание балансировало на грани, и к боли, казалось бы, во всем теле, прибавилась тянущая боль в груди.       Весь мир, все звуки отдалялись, боль стала центром вселенной девочки, и даже кровь, стекающая по ногам, ее не беспокоила уже. Она сосредоточилась на своей боли, разбирая ее на оттенки, чувствуя, что уже не в силах терпеть, и вот с очередным криком, к ее стыду, произошла непроизвольная дефекация, но… девочку это больше не беспокоило — мир померк навсегда.       Почему-то вся боль не исчезла, осталась только тянущая боль в груди, но даже это было странно — она же умерла? Тишину нарушил какой-то странный писк, и Гермиона резко открыла глаза, до этой поры почему-то закрытые. Она лежала на кровати, на спине, что характерно, и ее это ничуть не беспокоило. Возле кровати стоял ангел почему-то в нежно-зеленой одежде*. Он что-то писал, поглядывая куда-то влево от Гермионы.       — Я умерла? — хрипло** спросила девочка.       — Не в мою смену, — спокойно ответил ангел и добавил: — Полежи спокойно, сейчас придет доктор и все тебе расскажет. Договорились?       Гермиона кивнула. Остатки кошмара медленно покидали ее мозг, и возвращалась память. Она не волшебница, и все, что было, весь этот кошмар, предательство, подлость и избиение до смерти — всего лишь сон. Она — просто девочка. Просто девочка со сложным врожденным пороком сердца, который де-ком-пен-си-ро-вался*** на уроке в школе. Она тогда действительно чуть не умерла, но доктора успели вовремя, она даже на вертолете полетала, а потом были слезы мамы, добрая улыбка папочки и… и экстренная операция.       Девочка очень обрадовалась тому, что весь кошмар ей приснился, но ей все же было непонятно, почему «Гарри Поттер» и почему телесные наказания? Ведь ее ни разу в жизни и пальцем не тронули, откуда тогда такая реалистичность? Решив оставить эти мысли на потом, Гермиона встретила вошедшего доктора с улыбкой, ожидая хороших новостей****.       — Здравствуй, девочка, — мягко начал доктор. — Операция прошла хорошо, ты скоро сможешь учиться, как раньше. Завтра придут твои мама и папа, а сейчас тебе нужно поспать.       Что-то зацепило внимание Гермионы в речи доктора. Что-то мешало ему полностью поверить. В том, что Гермиона услышала, отчетливо слышалось «но». Однако, доктор отказался обсуждать это с девочкой.       Прошла ночь, прошел день, девочка медленно восстанавливалась. Забывался приснившийся ей кошмар, вспоминалась ее реальная жизнь. На самом деле плохо ей стало оттого, что какой-то мальчишка толкнул «невыносимую заучку», и она сильно ударилась грудью, а что было потом, девочка не помнила.       Сегодня Гермиона смогла пошевелить руками и даже сама взяла ложку, но сил самостоятельно поесть не было. Мама и папа смотрели на нее с радостью и какой-то странной жалостью. Девочка заподозрила, что они что-то скрывают, и прямо спросила об этом. В ответ мама нажала кнопку вызова медсестры. Под наблюдением доктора мама сказала Гермионе, что восстановление будет долгим и она много пропустит в школе, но девочку это не взволновало. Для нее теперь существовали вещи гораздо более важные, чем школа. Кто бы мог подумать, что она такое скажет?       Гермиона много думала о том, что ей нужно меняться, что ее не любят в школе, и поделом, что нужно становиться девочкой, а не ходячим справочником. Она старалась проанализировать свое прошлое поведение и вылепить «новую Гермиону». Чтобы нравиться, чтобы быть сильной, несмотря ни на что. Девочка еще не знала, что очень скоро ей понадобится вся сила ее духа.       Послеоперационные и постнаркозные осложнения бывают разными. Да и сами операции на заре кардиохирургии были не сказать, чтоб безопасными. И хотя первая коррекция врожденного порока сердца была проделана в 1944 году, но все-таки до изобретения малоинвазивных методов операции детям были русской рулеткой. И не надо закатывать глаза и говорить, что западное значит лучшее… Не надо.       Когда Гермиона уже активно шевелилась и самостоятельно кушала, открылась правда, которую замалчивали и врачи, и родители. Страшная для девочки правда. Эта правда предстала перед ней однажды утром, когда к кровати привезли небольшое большеколесное активное***** кресло. Все стало ясно…       «Я не могу ходить…»       Нужна огромная сила духа и сильная поддержка, чтобы смириться с этим фактом в любом возрасте. А уж для девочки-подростка эта новость сродни катастрофе. Страшной катастрофе. Ведь это означает, что она неполноценная, и только работа врачей и родителей может заменить «неполноценная» на «особенная». Это тяжелый ежедневный труд врачей, родителей и психологов. Это страшная новость для любой девочки или мальчика. Вот только вчера ты бегала, играла, скакала по ступенькам, а теперь… Теперь всего этого нет. Теперь есть только никелированное кресло, без которого ты уже никогда не сможешь двигаться. Просто представьте.       Гермиона, конечно, плакала, прощаясь с тем, что было до. Но ей очень помогали психологи, и вот настал момент, когда она приняла себя… Новую себя. Это большая победа — принять себя. Понять себя. Не возненавидеть себя.       Девочка смело выехала на улицу городка, слегка опасаясь насмешек и издевательства, но… Злые мальчишки, которые раньше не преминули бы толкнуть ее или обозвать, внезапно как-то изменились. Они радостно поздоровались с ней, начали расспрашивать, совершенно не обращая внимания на кресло, впрочем, едва не подравшись за право потолкать эту штуку. Гермиона чувствовала тепло и радость от того, что ее приняли. Приняли такой, какой она стала.