5. Свет в окне

Видеть тебя всегда Хочется мне сейчас, Мысли твои читать В каждом движении глаз. А ещё иногда Слышать дыханье так, Чтобы был каждый вздох В такт. *

      — Ты забыл свой пиджак? — спросила Елена, встретив на пороге комнаты Зика. Было уже за полночь, но она еще не спала, она ждала его. Верная подруга мафиози, словно верная волчица, стояла в одной тоненькой ночнушке, заигрывала, проводя теплыми руками по белоснежной мужской рубашке, привлекала к себе босса.       — Вы что, сговорились? — устало процедил Йегер, отстраняясь. — Кольт с этим пиджаком, Райнер и ты еще. — Он проследовал в глубь спальни, снял очки и принялся расстегивать пуговицы на одежде. — Даже ванну нет сил принять. Хочу спать. Есть дела поважнее, а ты мне с пиджаком.       — Прям так устал, — ядовито заметила Елена. — Просидел несколько часов в ресторане, попивая дорогущий алкоголь, и устал.       — Да, именно. Устал от разговоров во время вина. — Он достал из-за пояса брюк пистолет и положил его на стол. Зик не нервничал. Спокойствие и только спокойствие. Хладнокровность — его сильная сторона.       — Ты пахнешь другой. — От слов Елены будто морозом отдало. Зик, развернувшись к ней лицом, вопросительно взглянул, а она продолжила: — Ты пахнешь невероятно, твой запах дразнит мои чувства, он сводит меня с ума. От тебя идет неуловимый, волшебный аромат сильного мужчины, но он смешан с другим запахом, противным мне.       Елена была из тех женщин, которая на все готова могла пойти ради своего мужчины. Сколько раз она убивала ради Зика и для Зика? Сколько раз она изощрялась во имя него? И он был благодарен. Ему нравился ее тихий голос, в котором чувствовалась уверенность в своих действиях. И что бы Елена ни делала, он соглашался на все, ибо доверял ей. Но сейчас — в полумраке, царящем в комнате, — Елена скрывала ревность и была противна ему.       А за всей этой мнимой усталостью, раздражением скрывалась ярость, что клокотала внутри, испепеляющая и разрушающая. От одной только мысли, что он позволил Алессандре просто так уйти, он терял контроль над собой. И хотелось нарушить все запреты, наплевать на все условности и даже на дворянский титул, только бы быть с ней.       Тонкие женские пальцы обхватывали сильные мускулистые плечи, в надежде хоть немного успокоить и унять нахлынувшее раздражение. Но он слишком сильно хотел другую, слишком сильно зол. На себя, на обстоятельства, против которых был бессилен.       — Странная ты. Там было много женщин. Скорее всего, не одной пахну, — спокойно ответил Зик, но в мыслях вспыхнул образ Алессандры: ее губ, ее плеч, ее хрупких дрожащих рук, что так боялись коснуться Зика, манящей девичьей фигуры. И Йегер вдруг подумал, что, скорее всего, она сейчас дрожала от страха перед неизвестностью решений дона клана Каморра, все также продолжала бояться его, укутавшись сейчас в его пиджак поплотнее. И это его возбуждало сильней.       Внезапно Елена подошла ближе и обвила руками торс Зика сзади, невесомо поцеловав плечо.       — Хочу тебя. — Женские руки опускались все ниже и ниже, пока не достигли желаемого. — Я заберу всю твою усталость на себя. — Она обошла его, встала перед ним и, не отрывая взгляда от его глаз, начала расстегивать ремень брюк.       Даже сейчас он все еще был возбужден. Возбужден девушкой. Будь она проклята! Почему именно она? В этой ослепительной вспышке страсти хотел не Елену, хотел Алессандру.       — Видишь, ты тоже хочешь меня, — заметила Елена, нежно поглаживая член Зика. — И не противься.       — Я не знаю, чего я хочу, — таинственно произнес Йегер, снова отстранившись от любовницы, и проследовал к кровати, чтобы просто лечь и уснуть.       Елена огрызнулась. Словно ножом по сердцу. Но подрочить она ему могла и в кровати, не предлагая себя.       А в маленькой темной комнате, освещенной светом от квартиры напротив, не спала лишь Алессандра, глотая слезы от накатившихся мыслей по поводу сеньора Зика. Она никак не могла забыть прекрасный поцелуй, который подарил ей Йегер с такой страстью. Девичье сердечко со страхом молило, чтобы больше такого не произошло. Ибо мафия — это такая среда обитания, куда попадешь и не сможешь больше вырваться из ее кровавых лап. Не потому, что тебя могли убить, а потому, что ты становишься ее частью, ее доминантой в увертюре, без которой она не может быть сыграна. Ты притворился, ты захотел убежать от нее, но эта жуткая среда тебя все равно будет преследовать. Ты думаешь, что имеешь власть, но на самом деле мафия имеет власть над тобой.

***

      Утром Аманнити разбудил возмущенный голос ее мамы.       — Откуда это, Алессандра? — Перепуганная сеньора недоуменно смотрела на дочь, держа в руке шелковую ткань платья, словно это было не что-то красивое, а мерзкое. — Я тебя спрашиваю, откуда?       — Что? Это мое платье, — пробормотала Алессандра, еще не проснувшись окончательно.       — Я поняла, что не чье-то. Я хочу знать, откуда оно у тебя? Помнится, ты столько не зарабатываешь на такую роскошь.       — Все нормально. Я купила его сама, — подтвердила Аманнити. Во рту пересохло, но стакана с водой на столе не нашлось. И сейчас не время было идти на кухню.       — Дочь, это настоящий шелк, оно стоит как полугодичная твоя зарплата на фабрике.  В таких платьях не ходят на наши местные танцы. Я еще заметила твою предыдущую новую вещь, в которой ты недавно появилась с работы. Ах, Алессандра, неужели ты стала проституткой?       Алессандра протерла сонные глаза и незаметно спрятала бриллиантовые серьги с тумбочки. Еще этого не хватало, чтобы мама заметила. А она все продолжала и продолжала бессмысленный допрос. Безумная женщина. Сказать, что платье подарил мафиози, с которым она ходила в ресторан, куда благоразумные девушки никогда и ногой не ступают, и выложить про помощника, которого она заколола собственными руками? А теперь расплачивается. Нет. Этот ответ не для матери.       — Нет, мама. Господи! Как ты могла такое подумать?! — Алессандра вскочила с кровати, как ошпаренная, и открыла форточку. День обещал быть жарким, а воздух сухим. В принципе, как и все лето в Неаполе.       — Алессандра, с твоей внешностью я так и знала, что ты встанешь на греховный путь! Мерзкая ты дрянь.       — Мама, я не хочу об этом говорить! И вообще, зачем ты на меня кричишь? Сегодня же воскресенье, святой день. — Алессандра заметила, что Фабрицио украдкой подглядывал, стоя за дверью.       — Ах, тебя бы выпороть хорошенько, чтобы дурное в голову не лезло. Выбрось эту тряпку, немедленно. Что соседи подумают, а? Дочь Роберто Аманнити теперь проститутка, — шикнула мама Алессандры и бросила тонкий клочок ткани на кровать дочери.       — Мама, я уже взрослая и сама могу решать, как себя вести. Тебя не понять — то хочешь, чтобы я поскорее вышла замуж, даже платье мне пошила, а теперь, чтобы я на танцы не ходила. Ты уж как-нибудь определись.       Сеньора Аманнити не ответила. Просто вышла из комнаты жутко недовольная. Неожиданный ответ собственной дочери привел ее в исступление. Бедная Алессандра, страдая от смертельной связи с доном Зиком, она не могла сказать маме истинную правду, и врать не хотелось. А хотелось вернуться на тот вчерашний берег моря и забыть обо всем.       Расстроившись, она и не заметила, как Фабрицио тихонько зашел в комнату.       — Ты вчера была с тем сеньором, что приходил недавно к нашему дому?       — Фабрицио, и ты туда же? Меньше знаешь — крепче спишь, как говорят в народе.       — Можешь не говорить, но я знаю, что ты нравишься не только соседским парням, но еще и таким знатным сеньорам, как тот, что приходил в шляпе. Мне он жутко не понравился, но я помню, как он на тебя тогда посмотрел, когда ты вышла на балкон.       — Интересно, как? — хмыкнула Алессандра, заправляя постель.       Мальчик задумался, а потом сказал:       — Ну, знаешь, как смотрят на очень вкусную еду, но недоступную. Как я смотрю на пирожное, которое не могу купить в лавке сеньора Никколо.       — Перестань, Фабрицио. Не придумывай мне тут сказки. Этот сеньор как раз-таки может купить себе любое понравившееся пирожное.       И от своих собственных слов ей стало страшно. Ни в коем случае Алессандре нельзя в такого влюбляться. Ни за что на свете.       Но было поздно себе внушать.       Оставшись одна в комнате, Аманнити поблагодарила Бога, что ночью все-таки додумалась спрятать пиджак в шкаф. А то за такую дорогую мужскую вещь маменька выставила бы ее из дома на посмешище соседям. От этого злость взяла верх, и дрожащими пальцами смяла шелковое платье и бросила в шкаф, словно в мусорную корзину.       — Ненавижу тебя, дон Зик, — прошептала она.

***

      — Если бы ты не был таким мудаком, то сейчас бы не расплачивался! — прокричал Зик прямо в лицо одному ублюдку-анархисту, который под именем Каморры устраивал грабежи в Неаполе. Тяжело дыша, Зик судорожно провел рукой по волосам, а потом развернулся и снова врезал по лицу рыжему пацану. — Как его зовут, Райнер?       — Флок. Флок Форстер. Самый страстный фанатик в Неаполе. Он еще и эпилептик ко всему прочему. Его уже полиция на год сажала в тюрьму за клевету и разжигание классовой борьбы.       — А молодой такой, — заметил Йегер. — Далеко пойдешь. На кого ты работаешь?       Флок, сидя на стуле в холодном сыром подвале особняка Каморры, сплюнул кровь. Казалось, и это его не беспокоило. Со связанными руками и ногами он верил своим идеалам и с неистовой ненавистью смотрел на каморристов.       — Эрен отомстит за меня. А если вы тронете его, то я за него еще больше отомщу. Йегеристы завладеют Неаполем. Эрен Йегер захватит Италию.       Дон покачал головой и взглянул на Брауна.       — Я понял, это прихвостень моего брата, — сказал Зик, немного успокоившись, а потом выплюнул Флоку в лицо: — Я сам как-нибудь решу, кто будет владеть Неаполем, а кто — нет.

***

      После вечера в «Гротта Палаццезе» Зик не напоминал о себе Алессандре. И она, как обычно, ходила на фабрику, стирала дома белье, помогала с уроками Фабрицио, готовила ужин, а по ночам — при свете тусклой лампы — зачитывалась итальянскими любовными романами, которые одолжила у своей фабричной подруги Хитч.       Но в один пятничный вечер Аманнити так и заснула с книжкой в руках, забыв потушить лампу. И внезапно ее разбудил тихий стук в окно. Она испуганно вскочила с кровати, свет ударил в глаза, и со спящего ума вмиг одернулась пелена. Алессандра подошла к окну и увидела такого желанного и в то же время разрушительного человека.       — Сеньор Зик, что же Вы делаете? — прошептала Алессандра, открыв форточку. Зик стоял на выступах в стене дома и держался за подоконник, выходящий наружу.       — Впусти меня, не то соседи сейчас почуют неладное.       Алессандра послушно открыла окно настежь и помогла Йегеру попасть внутрь. Он тихо поблагодарил ее и принялся отряхивать свои брюки от пыльной лепнины. Затем снял шляпу и поправил, одергивая, одежду на себе.       — Черт, словно влюбленный мальчишка, залез сюда, — прошипел он.       — Зачем Вы это сделали, взобрались на третий этаж? — Все тело Алессандры дрожало, она стояла перед ним в одной белоснежной длинной ночной рубашке с распущенными темными волосами и со сверкающими глазами. Она так тяжело дышала, будто не Зик, а она сама взбиралась по стене на третий этаж.       — Зачем? — хмыкнул он и подошел к лампе на тумбочке, чтобы выключить. Маленькая девичья комнатка с одним столом, шкафом и книгами дону показалась очень уютной и милой. Как сама девушка.       — Ах, за пиджаком, точно! — тихо воскликнула Аманнити и хотела было подойти к шкафу, но властная рука схватила ее за локоть и притянула к себе.       — Да к черту пиджак, я к тебе пришел.       Лицо к лицу, прерывающиеся мужское и женское дыхания, и рука Йегера скользнула по плечам Алессандры, пальцы зарылись в волосы. Она испуганно попятилась, хотела было отстраниться, но невольно потерлась затылком о его прохладную ладонь. Второй рукой Зик нежно провел по щеке. Осторожно и как-то бережно он принялся целовать Аманнити около губ, у глаз, потом к уху сунулся, потерся, вдыхая запах. А она уже не сопротивлялась, поддавалась, как кошка, ласкам. Целовал не так, как тогда, когда язык нагло, бесчинствуя, соблазняя и провоцируя, впивался в губы. Сейчас он был нежен и ласков. И они стояли посреди комнаты и просто целовались. Зик обнял ее за талию и продолжал целовать. В ход пошел язык, стало жарко, и Йегер, не прерывая поцелуй, подошел к кровати и уложил Алессандру на нее.       Губы дона опустились уже на шею, покусывая сонную артерию. Властная рука скользнула под одежду, по ноге, и Алессандра тихо заныла.       — Тише-тише, маленькая моя. А то маменька услышит, что ты предаешься греховным утехам, и прибежит.       Она не слышала Зика. Схватив его ладонь, Алессандра направила ее себе между ног, а там было уже допустимо влажно от энергии Йегера, от его губ, от хриплых просьб-приказов. Восхитительно от похотливого блеска глаз, от его первобытного, необузданного желания.       Она направила, но опытная рука дона сама знала, что и как делать. Пальцы пробрались сквозь ткань уже влажных трусиков, и Алессандра невольно шире расставила ноги. Его пальцы сделали какой-то невероятный выверт, большой палец надавил на набухший клитор одновременно с жестким укусом в шею. Пальцы ласкали, кружили и теребили, лишая рассудка, выводили лишь Зику известные фигуры. Она просительно хныкала, а он смотрел сквозь стекла своих очков ей в глаза и следил за каждым ее возбуждающим стоном. Темные ресницы дрожали, пухлые губы уже были закусаны не только им.       Внезапно Алессандра почувствовала интенсивное, разрастающееся наслаждение, смешавшееся с болью внизу живота. Внутри все напряглось и сжалось. Тело сводили судороги, и Аманнити двигала бедрами, ускоряясь в его темпе. Такого она никогда в жизни не испытывала, но тело будто само хотело и знало Йегера. Ей хотелось молиться на пальцы дона непрерывно. А потом у Алессандры резко перехватило дыхание и потемнело в глазах. По телу пробежался разрушающий заряд. Зик сам удовлетворенно рухнул на нее, когда Аманнити кончила.       — Тихо, успокойся, все хорошо. Это называется оргазм, Алессандра. — Он погладил ее по голове, поправляя выбившиеся шелковистые пряди, а затем поднялся, достав из кармана брюк белоснежный платок, вытер, вымазанные возбуждением Алессандры, руки.       — Что ты тут читаешь? — внезапно спросил дон Йегер, словно не было только что между ними никакой близости. Но не успел Зик посмотреть обложку книги, что лежала на тумбочке, как Алессандра сразу же выхватила ее у него с рук.       — Ничего такого, — пробормотала она.       Но он силой забрал у нее книгу.       — Ай, любовные романчики почитываешь… Понятно. Все ждешь принца на белом коне, которого нет. А вот это уже интересно. — Йегер взял со стола другую книгу девушки. — «Бандиты в Партонико». Бандиты нравятся?       — Это просто книга. Я люблю читать. Не издевайтесь.       — Я тоже люблю книги. У меня большая библиотека в квартире. — Еще тише, но настойчивее произнес он, словно хотел, чтобы Алессандра непременно увидела эту самую библиотеку.       — Уходите, прошу, сеньор Зик. — Алессандра крутила головой в стороны и поправляла книги на столе. Нужно же было на чем-то заострить внимание.       — Знаешь, мне не нравится, что ты снова меня выгоняешь, отстраняешь от себя, итальянка. — Зик подошел к окну и распахнул его, поставил одну ногу на подоконник. Но его прервал голос:       — Сеньор Зик… Мама услышит. — Он повернулся и вновь оказался с ней лицом к лицу. Алессандра так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей щеке. Эта близость опьяняла, заново разжигала внутри огонь, который он так тщетно пытался потушить. Опустил ногу и лишь крепко прижал к себе Аманнити, зарываясь пальцами в ее волосы, ощущая ее запах. — И мне нужно отдать Вам серьги, платье, туфли и Ваш пиджак.       — Глупенькая, это все твое. И я просил не выкать на меня.       — Зик, не обижайся. Кто я, а кто ты…       Дон успокоился, возбуждение утихло, унеся с собой все плохое. Итальянка сводила с ума немца, и почему-то вспомнил вторую жену своего отца — Карлу. Теперь он его понимал. Яркая красота итальянки вместе с непокорным характером манили и притягивали.       — Я все решу, не переживай, — сказал Йегер и скрылся в темноте за окном. Но Алессандра в последнюю секунду всучила ему бархатный шикарный пиджак со словами «чтобы мама не нашла».