25. Особенные и сильные

Из чего ты создан, любимый мой? Почему с тобою так хорошо? Ты наполовину из ля-минор, А наполовину из ре-мажор. Сола Монова

      Неаполь всегда был городом, овеянным легендами и мифами. Поговорка «увидеть Неаполь и умереть» замечательно подходит к нему: неаполитанские песни, пицца, кофе, залив, Сорренто, Везувий, Помпеи, Археологический музей, резиденции Бурбонов, капелла Сан-Северо — все это составляющие славы и гордости города.       Только существовал еще и другой Неаполь, которому совершенно не было дела до своего прошлого. В этом городе правила Каморра, что десятки лет жила по своим законам и правилам, своему «кодексу чести», которым стал управлять новый дон Леви.

***

      В этот великий день для Каморры — день восшествия на Олимп нового дона — Леви Аккерман стоял на пороге особняка, который построил его «крестный отец» Томазо Ксавьер, и встречал гостей, каждого из которых он знал и каждый из которых пришел или из любопытства, или из преданности новому главарю. Многие из них были обязаны своим успехом в жизни дону Йегеру, даже слуги в доме шептались, что никто не сможет стать лучше Зика. Были все, кроме Никколо, который, взамен своего отсутствия, обеспечил пиршество личными официантами.       Своей правой рукой Леви назначил все-таки Райнера. Невзирая на то, что он часто впадал в депрессию, но в то же время всегда был опорой, никогда не перечил ему и никогда не огорчал Леви скандальными историями с женщинами. Кенни же был намного выше, чем правая рука дона. Он являлся для Аккермана напоминанием о семье и матери.       Всех — бедных и богатых, сильных и слабых — дон Аккерман принимал с одинаковым почетом. Хладнокровно и осторожно, но никого не обижал. Таков уж был его характер.       — Где ты пропадаешь? — Кенни сильно схватил за локоть свою жену, когда гостей в зале порядком набралось, и яростно прошипел ей в лицо: — Я тебя везде ищу, с кем Маттео?       — С няней, — спокойно ответила Хитч. — У меня платье немного порвалось, нужно было заделать.       Выпивший Аккерман слегка подтаял, найдя жену, и теперь принялся расхваливать Дрейс и хвастаться перед другими мафиози.       — Ты очень красивая, — восхищаясь прелестями Хитч, он не оставил без внимания ни один сантиметр ее тела. Притянул к себе за талию и впился в губы, наслаждаясь их теплом и беззащитностью. И плевать, что сама Дрейс была так холодна с мужем.       — Не лезь ко мне, — шикнула она, отталкивая от себя Кенни. Одно за другим посыпала она оскорбления, не подозревая, что лишь усилием воли Аккерману удается сохранять самообладание и невозмутимо молча слушать откровенный монолог жены, которую безумно хотел.— Неотесанный тупой мужлан, от которого за километр несет алкоголем. — Высказала Хитч с нескрываемой злостью и неестественно громко рассмеялась. — Как был мне противен, так и остаешься.       В порыве бессильной злобы, она умышленно и жестоко ударила по его самолюбию, надеясь, хоть этим зацепит и отомстит за все злодеяния «Потрошителя».       — Стерва, — прорычал Кенни. — Все равно ты моя, и я тебя люблю, как никого никогда не любил.       Хитч, как обычно, проигнорировала слова мужа и отошла прочь, глазами в огромной гостиной ловя фигуру Райнера.       Теперь, когда она поднималась по лестнице на второй этаж, осмелев после бокала шампанского, по всему ее телу проходили волны дрожи. На лестничной площадке ее встретил невозмутимый Браун, схватил и потащил по коридору в свободную комнату. Когда двери за ними закрылись, ноги Дрейс подкосились от слабости. У своего рта она почувствовала горячий рот Райнера, его губы, горький вкус жженого табака и алкоголя. В тот же момент его рука проскользнула ей под платье и очутилась между ног.       — Нет, нет, нет, милый мой, — указательным пальцем Хитч оттолкнула от себя любовника. — Где это ты пропадал весь месяц? Я звонила, никто не брал трубку, или брала какая-то женщина. Неужели другая появилась? Объясняйся скорей, Райнер Браун! Не то по яйцам получишь, а у меня сегодня острые каблуки.       — Черт, прости меня, малыш, — Райнер виновато закатил глаза, в полутемной комнате его взгляд сверкнул темным янтарем. — Я сам не свой был все это время. Назначения нового дона меня выбило из колеи, нужно было каждого уболтать насчет Леви. А женщина, которая поднимала трубку, моя мать. Она на время переехала ко мне, решила, что я рехнулся. А я думал лишь о тебе, о твоих губах, теле, голосе. — Он положил свои ладони на ее ягодицы и притянул к себе. — Позволишь себя поцеловать?       — Я обижена, — Хитч, не успев надуть губки с красной помадой, как уже чувствовала властные руки у себя под платьем и не могла удержаться от дико манящего мафиози.       — Я хочу извиниться.       — Хотеть не вредно, Райнер, — Дрейс прищурила глаза и посмотрела на Брауна сквозь щелки, ожидая чего-то большего. Не отстранялась.       — Да иди же ко мне, негодница, — белоснежные зубы сверкнули, и Райнер решительно усадил Хитч на стол, разводя стройные ножки. Без слов, без возражения, Браун запустил пальцы в витиеватые локоны в стиле Мэрилин Монро, грубо смял губы своими, врываясь в рот, словно голодное животное. Секунда-другая, и Дрейс уже услышала лязг ремня, облегающее черное платье задралось, белье немного спустилось, и Райнер уже не дал расслабиться и воспротивиться любовнице никак.       Начались рваные сильные толчки, которые выбивали весь воздух из легких. Браун набирал темп, а острые ногти готовы были порвать белоснежную рубашку мафиози, что так безупречно обтягивала мужские прелести. Высокие каблуки возбуждающе скользили по ноге каморриста, и Хитч сдерживалась, чтобы стонать не сильно громко.       Правда, сам Браун не хотел, чтобы Дрейс сдерживалась, все равно никто не услышит. А старик Кенни и не додумается бродить по второму этажу, когда весь алкоголь находился внизу или у племянника в кабинете.       — Разрешаю тебе кончать столько, сколько захочешь, — прошептал он на ушко Хитч. Браун вдалбливался в нее, владел ею, контролировал. Только она уже не могла ничего контролировать. И было абсолютно наплевать, что внизу полно народа, что в гостиной ее муж, с которым она была повенчана и которому дала обет перед алтарем в верности и абсолютной безграничной преданности, но потом появился Райнер, и осознание верности куда-то уплыло. Сейчас его горячее дыхание обжигало, а нервы едва выдерживали опасную связь. Даже синяя жилка на виске у Брауна начала неистово пульсировать.       Потом член ослабел, ритм замедлился и, наконец, по ее бедру потекла струйка липкой жидкой массы. Ноги ее расслабились, и Дрейс едва не упала на пол, но Райнер вовремя ее подхватил, усадив к себе на колени. Опасный секс продолжался уже на кровати, стоны усиливались, а любовники не прекращали одаривать друг друга пламенными поцелуями.       — Тебя не обижает Кенни? — спросил Райнер, когда Хитч удобно расположилась у него на обнаженной мускулистой груди и указательным пальцем выводила на ней узоры, только ей известные.       — Это такой подонок, — ответила она, — что и сказать невозможно! Я ему твержу одно, а он все делает по-другому, меня не жалея, хотя я тоже ему даю взбучки.       — Уж тогда лучше бы тебе было выйти замуж за меня, а? Как ты думаешь, красавица моя?       Она внимательно взглянула на Райнера и вновь продолжила говорить.       — Это все Зик выдумал, чтобы Аккерман женился на мне. И потом, я всегда одна. С Леви и другими каморристами Кенни говорит о вещах, которые меня совсем не интересуют. За весь год только ты меня поддерживал. Алессандра не одобряет нашу связь.       Мафиози тем временем притянул ее к себе, так, что лицо ее почти вплотную касалось его лица, таким образом защищая и успокаивая.       — Разве это жизнь? — продолжала Хитч. — Если так пойдет и дальше, я в один прекрасный день брошу его и с Маттео вернусь домой, в свой бедный район.       Теперь их губы почти соприкасались.       — Это невозможно, мафия супругов повязывает на всю жизнь. Нельзя просто так уйти, развестись. Хитч, ты в Каморре, ты в деле. И другой жизни уже существовать не может. Жаль.       Райнеру часто стало казаться, что жить в мафии — это хорошо, но в то же время ужасно. Словно какое-то раздвоение происходило в его голове.       Только теперь они услышали легкое постукивание в дверь. Райнер подорвался и принялся спешно застегивать брюки. Хитч в смятении натянула платье, взъерошила волосы, поправила макияж и снова наложила стертую поцелуями Брауна алую помаду на губы, глаза ее блестели от секса.       Тихий голос Порко Галлиарда за дверью произнес:       — Райнер, ты там?       Браун вздохнул с облегчением и подмигнул Хитч.       — Да, Порко. А в чем дело?       — Леви хочет тебя видеть в своем кабинете.       Они услышали его удаляющиеся шаги. Райнер подождал несколько минут, горячо поцеловал Дрейс в губы, а потом скрылся вслед за Галлиардом.

***

      Некоторое время Леви сидел в кресле, наслаждаясь давно знакомой атмосферой кабинета дона Каморры, которую он уже успел позабыть. Ее сложно было назвать уютной, власть не уютная, власть коварная, но на новоиспеченного капо это не действовало. Он не особо нуждался в повышенном комфорте. Все, что сейчас было нужно — помочь несчастным, его теперешнее положение полностью отвечало данным нуждам.       Переведя дух, Аккерман без эмоций взглянул на собеседника в кресле напротив и открыл ящик в столе, доставая крупные купюры. Положа их перед мужчиной, беспристрастно спросил:       — Этого пока хватит?       Зик Йегер был человеком, которого все приходили просить о помощи и от которого никто не уходил разочарованным. А Леви? Итальянский еврей, сможет ли он не давать пустых обещаний, и никогда не отказывать под трусливым предлогом, что не может бороться с сильными мира сего? Но новому дону требовалось лишь одно: чтобы ты сам, лично заявил, что ты его друг. И тогда не имело значения, беден или богат нуждающийся: Леви Аккерман безоговорочно встанет на защиту его интересов.       Мужчина удивленно поднялся с кресла, боясь сболтнуть лишнего.       — Дон Леви, не знаю даже как вас благодарить! Пусть Господь дарует долгие годы жизни, святой вы человек, дон Леви, спасибо! — от волнения он даже шляпу уронил, чтобы пожать и поцеловать руку главарю Каморры.       — Пусть дарует, — ответил Аккерман, крепко сжимая горячую руку мужчины в ответ.       У Леви почти не было времени отдохнуть, поесть и вдоволь выпить с товарищами, каждую минуту в его кабинет заходили предприниматели, безработные, без кола и двора, которым нужно было помочь, за кого-то отомстить, побеспокоиться или просто дать денег.       — Правда, дон Леви, не могу вам отдать такую сумму сразу, — мужчина искал понимания в глазах каморриста, хотя вряд ли в этом была необходимость.       — Я мафиози, сеньор Мартини, не банк на улице Кьяия и не кредитор, мне не нужно отдавать деньги, которые я даю людям в качестве своего авторитета и помощи. Нуждаюсь лишь в преданности.       — Боже, дон Леви, вы же знаете, какой я честный человек, но все-таки мне хочется поделиться с вами самым прекрасным, самым сокровенным и родным — своей дочерью. Она — все, что у меня есть. Кармелла очень красивая, хорошая, скромная девушка, истинная католичка. Возьмите ее замуж! Для меня это будет выше всех похвал.       Леви встал и обошел свой стол, поправив безупречно уложенную челку, которая закрывала выбритый висок. Ему потребовалось какое-то время, чтобы обдумать предложение.       — Хочу вас огорчить, сеньор Мартини, но, скорее всего, мы с вашей дочерью не будем счастливы в браке, — ответил Аккерман. Он произнес вот это «счастливы», как будто выдохнул лишний воздух. Как будто хотел выпустить что-то, что ему мешало. — Я не семейный человек. Я не хочу огорчить, не дай Бог, вашу дочь.       — Но…       Леви ценил честность, несмотря на то, что занимался далеко не честным делами. Ему пришлось выложить все карты на стол, дабы расположить к себе сеньора Мартини, владельца сети магазинов колбасных изделий.       — Бросьте эти глупости, все можно исправить, — слегка улыбнулся Леви и, щелкнув пальцами, приказал Кольту — личному доверенному Леви — позвать ему Райнера. Друга пошел искать Порко, так как видел, что Браун поднимался на второй этаж и больше оттуда не спускался.       Через пять минут Браун, появившейся в кабинете босса, возбужденный, разгоряченный после секса с Хитч, слегка приглаживал примятые волосы.       Развалившись на коричневом кожаном диване, Кенни Аккерман тянул шотландский виски прямо из бутылки, время от времени промывая глотку ледяной водой из хрустального бокала. Его воображение лихорадочно рисовало картины одну страшнее другой, как он убивает свою жену. Пусть только покажется. Было слишком поздно звонить няне, чтобы спросить о сыне, а перелопачивать каждую комнату особняка — бессмысленно.       — Жениться? — Райнер шмыгнул носом, взглянув на Кенни, а «Потрошитель» так на него посмотрел, словно самолично видел, как они с Хитч трахались. — Я просто с матерью живу, а она не потерпит невестки.       Браун покосился на Леви, тот стоял неподвижно, только губы время от времени шевелились, словно подыскивая нужные слова. Райнер пытался собраться с мыслями, пытался сосредоточиться. Нет, ничего не получалось. Чертовка Хитч до сих пор мешала прийти в себя. Сеньор Мартини в замешательстве посмотрел на дона, Леви попросил его выйти на какое-то время, чтобы решить вопрос за закрытой дверью, а Кенни вдруг выдал:       — Маменькин ты ж, сука, сынок.       — Так, я понял, маленьких деток Йегер повзращивал, — Леви шикнул, оценивая ситуацию. — Кольт, возьмешь девушку замуж? Ты же сам слышал, хорошая, красивая. Надеюсь, что ты хоть с мамой не живешь?       Грайс невольно закрыл глаза, он хотел бы закрыть и уши, но не мог. Хотел бы открыть рот, но тоже не мог. Он хотел сказать, что действительно не против был жениться, если того хочет дон и Каморра. Ведь каморристом Кольт попробовал свой первый косяк и каморристом лишился девственности с одной проституткой. Он хотел все это сказать, но не мог. А девушки — тем более, жены — у него до сих пор не имелось, хотя на светских вечерах, в ресторанах, барах, находилось достаточно женщин, чтобы соблазнить застенчивого мафиози. И он действительно хотел однажды полюбить, только опасная работа отпугивала мафиози от семейной жизни.       — Нет, я же живу здесь, в особняке. А девушки у меня нет. Но, если того желает Каморра и сам босс, я могу жениться на его дочери.       — Вот и прекрасно! — ответил Леви, похлопав подчиненного по плечу и немного приобняв. — Вот и чудно! По случаю моего посвящения, я тебя сейчас же отпущу к ней, знакомиться.       После этого Леви позвал сеньора Мартини и представил ему нового зятя. Владелец колбасных магазинов немного смутился, естественно, желая отдать свою идеальную дочь только за дона, но Кольт его нисколько не огорчил.       — Свадьба в мае. Все растраты беру на себя, — заключил Леви, как обычно, в своей беспристрастной манере.       Радости отца не было предела, и он вновь расцеловал руки и обе щеки дона Аккермана.       В гостиной Кенни нашел Хитч. Она сидела в углу стола с Пик и Энни, пила вино и о чем-то разговаривала, смеялась. При виде мужа, она подорвалась со стула, озадаченно подбежав к нему.       — Уедем домой, я соскучилась по Маттео.       Райнер скользнул ленивым взглядом по фигуре любовницы, их глаза встретились, и он, чтобы не заметил Кенни, проговорил лишь одними губами «я люблю тебя». Но она даже в своем молчании сумела превзойти все ожидания Райнера. Складывалось впечатление, что все происходящее ее просто не интересовало, она лишь терпела назойливое присутствие Аккермана рядом, а когда покинула особняк, послала воздушный поцелуй тому, для которого рисковала всей своей жизнью.

***

      Мануэль бы прелестным малышом, крепким, толстеньким и таким свежим, как неаполитанский морской воздух. У него были такие же, как у Зика, голубые глаза, только в них светилась радость. Мягкие волосики на макушке напоминали темную ночь, но цвет их постепенно менялся, светлел. Для Алессандры он был «хорошим» ребенком, потому что не доставлял беспокойства: он хорошо ел, хорошо спал, а проснувшись, мог спокойно лежать под деревьями в парке перед домом Леви, смотреть, как колышутся ветви и летают птицы, или играть серебряным колокольчиком, которые подарила ему Хитч в день его крестин в церкви Сантиссима-Аннунциата.       Мануэль Йегер был «хорошим» малышом, но первые месяцы материнский сон всегда беспокоен. Хотя, покормив, Алессандра укладывала его спать, вставала среди ночи, чтобы вновь покормить, а потом мальчик не тревожил мать до самого утра. Когда Мануэля совсем не было слышно, Аманнити пугалась, не уснув сразу, она часто решала, что вообще нет смысла засыпать, потому что скоро должен проснуться Мануэль. Уход же за ребенком — утомительная процедура. Иногда Алессандре помогала мама, но теперь она стала какой-то рассеянной из-за неизвестного пребывания Фабрицио; поэтому она просто боялась надолго оставлять Ману на попечение матери.       Леви Алессандра совершенно не просила помогать с ребенком, но он сам брался, несмотря на то, что был часто в разъездах, его поздно привозили домой в особняк, жить в котором Аманнити отказалась. Каждое утро и каждый вечер Леви заходил в детскую поглядеть на ребенка, протягивал ему палец и демонстрировал несложные фокусы.       — Ребенок — это «женское дело», — заявлял Кенни Леви, видя, как Алессандра готовила на кухне ужин, а дон Каморры возился с малышом.       Но она очень уставала с ребенком, Аккерман это видел, ее мучило сознание безнадежности. Ей не было еще двадцати лет, а она боялась жить дальше, боялась, что Леви тоже смогут убить, боялась, что у нее отберут ребенка. Ведь Зик после себя оставил много грехов, а Аккерману пришлось эти грехи отрабатывать.       Временами Алессандра готова была молиться на Леви, в глубине души она понимала, что счастлива, потому что он обеспечивал ее и Мануэля всем, а Ману ей казался ужасно дорогим ребенком.       Аккерман был к ней внимателен, но никогда больше не целовал, кроме рук, а Алессандра не затрагивала тему насчет того поцелуя.       Однажды в воскресенье, когда маленькому Ману исполнилось пять месяцев, Леви вернулся домой очень поздно, открыл дверь квартиры своим ключом, вошел внутрь и заметил, что Алессандра, настолько крепко уснув за столом на кухне, даже не слышала, как разрывался ребенок в спальне. Он окликнул ее, а сам принялся успокаивать младшего Йегера утешительными слова. При виде Леви малыш быстро успокоился, а в дверях показалась сама Алессандра, сонная и напуганная.       — Ой, позорище, — улыбнулся мафиози, — даже слюнки потекли, так сладко заснула.       Аманнити, вытерев мнимую слюну около рта, подошла к сыну.       — Боже, прости Ману, мать уставшая, — переняв ребенка у Леви, она принялась его успокаивать и убаюкивать, целуя крошечний носик и лобик. Аккерман отошел в сторону, не желая помешать идиллии, а затем вовсе вышел из спальни.       На кухне он налил себе чай, вместе с чашкой пошел кому-то звонить по телефону в коридор. В ванной Алессандра распустила волосы и переодела ночнушку, слышала его грубую лексику, угрозы, затем какие-то приказы, слышала слова «кокаин» и «героин», которые он бросал кому-то в трубку.       Когда он со злостью бросил трубку, то потом показался на пороге ванной, оперся о косяк двери, и его черная как смоль челка, прикрыла глаз.       — Прости.       — Я не слушала, — ответила отрешенно Аманнити. В облегающей длинной шелковой ночнушке она так нравилась Аккерману. Был бы он посмелее с женщинами, сорвал бы ее уже.       — Нет, прости меня за то, что так долго не был с тобой рядом, долго шел к тебе. Черт, я знаю, что место Зика мне в твоем сердце никогда не занять, я это знаю, понимаю.       Она не обратила внимания на эти слова, и, несомненно, это было ошибкой.       — Я считаю секунды, проведенные с тобой, и благодарю за это судьбу, — он, уставший и немного выпивший, говорил, едва отрывая рот. — Але, ты можешь меня не любить. Я не прошу этого. Но хочу усыновить Мануэля. Я хочу, чтобы он был моим сыном.