Моя мама, мой папа, наша страна

Ленор Галлиард сидит у зеркала и долго расчесывает свои светлые, пышные волосы. А она все еще красивая, хоть жизнь сложилась и вовсе не так, как ей когда-то хотелось. Каждый день, поднимаясь на работу, когда за окном темнота, густая, как смола, кажется вечной, Ленор включает свет и долго расчесывает волосы. После рождения Марселя, волосы у нее стали выпадать, но сейчас все вернулось на круги своя. После рождения Порко начали крошиться зубы, и с этим уже ничего не поделаешь. Но нет, красивая ведь. Пусть она бедная, пусть она несчастная, пусть она заперта здесь, в Ребелио, навсегда, но какая же она красивая. Ленор вышла замуж за героя. Да, не за Воина, конечно, но зато она не знает, когда станет вдовой. Когда-то Ленор выбрала Кнуда, потому что ей хотелось, мечталось о чем-то, но ни одну свою мечту она, будучи элдийкой, исполнить не могла. А у него была, какая-никакая, пенсия, прибавка к какой-никакой — зарплате. Красивый, герой, к тому же, он один выжил из своего взвода, и его наградили. Вроде бы сыграно мастерски, пасьянс сложился, жизнь удалась — для гетто Ребелио их семья была почти образцовой. И вместе им оказалось хорошо. А из родительского барака Ленор переехала в малосемейку. Большей роскоши она в жизни еще не видела. Через год она родила Марселя, в августе, и это был кошмар, от начала и до конца. А чего она хотела-то? Стать актрисой, наверное, сниматься в кино. Красивое длинное платье, перчатки, бриллиантовое колье. Чтобы умные режиссеры и красивые актеры целовали ей руку. Быть капризной. Получить награду. Ездить в машине с открытым верхом и плавать в бассейне. Или, может быть, просто лежать у бассейна, потягивая яркий-яркий коктейль. А можно было бы стать актрисой театральной, синематограф — вещь совершенно новая, никто к ней еще не привык, зато театр стар, как мир. Тогда Ленор могла бы пахнуть пудрой, рыдать на сцене, учить слова где-нибудь в красивом парке, крутить романы, раздавать контрамарки поклонникам и получать прекрасные цветы. Но вместо этого она родила Марселя. И он хороший мальчик, честно, но, когда он плакал (не так уж часто, по сравнению с Порко), ей хотелось выбросить его в окно. Марсель родился в августе, а уже в феврале она забеременела Порко. Чего Ленор только не делала, чтобы от него избавиться: таскала тяжести, принимала ванну со стаканом спирта, пила настойку чемерицы, даже как-то специально сбросилась с лестницы. Марсель тогда смотрел на нее и рыдал. Он так боялся, и ей впервые захотелось что-то ему объяснить. Ленор даже почти решилась сходить к той женщине, чье имя подсказала подружка. Но только почти. Может, дело было в том, что она не могла позволить грязной тетке копаться чем-то острым в ее теле. Она так любила свое тело. Может, она пожалела Марселя. В ночь перед тем, как ей предстояло туда пойти, Марсель упал с кровати и разбил нос. И Ленор вдруг стало его жаль — такой беззащитный, и она для него — целый мир. А если он останется совсем один, без нее? Потом родился Порко. Он был капризным, громким и все, казалось, делал ей назло. А еще он будто бы совсем не нуждался в ее любви. Ну, может быть, очень-очень маленьким еще, когда впервые ей улыбнулся и ответной улыбки не получил. Или когда тянулся к ней, чтобы она взяла его на руки. В любом случае, после того, как Ленор отлучила его от груди, он больше в матери никогда не нуждался. И это к лучшему. Она его не любит. Марселя любит — но совсем чуть-чуть. А сыновья у них с Кнудом получились красивые. Большие, распахнутые глаза им достались от Кнуда, и высокие, красивые лбы — тоже. От Ленор — вздернутые, очаровательные носы и милые щечки. Порко на нее похож, кстати, гораздо больше. Черты его мягче, и волосы светлые, как у нее. Ах, какая она красивая. У нее красивый муж. И красивые дети. Чего же еще желать? Вот бы помаду. Красную, конечно. Марсель всегда просыпается утром рано, приходит посмотреть, как Ленор расчесывается, как считает, сколько волос остается на щетке, как ищет в зеркале морщинки (их пока еще так мало). Ему пять лет. Кнуд хочет отдать обоих сыновей в Воины. Он этой идеей просто одержим. Годы пролетят так быстро, и не заметишь, как они вырастут, но пока что это не очень страшно. Думать об этом даже приятно — целые дни они будут проводить в своей школе. Станет посвободнее. Ленор видит Марселя в зеркале. Он стоит у двери, покачивается, грустный и какой-то очень взрослый. Ей хочется его приласкать, но, в то же время, это только его отражение. Стоит ей посмотреть на Марселя настоящего, и Ленор испытает усталость и раздражение. — Я оставила вам две бутылки молока, — говорит она. — И хлеб, он в хлебнице. Марсель, ты старший брат. Позаботься о младшем. Будь взрослым. Ей хочется сказать ему что-нибудь хорошее, но у Ленор не находится для него слов. В следующий раз. Если получится, конечно. Она еще не знает, что придет день, и большое страшное существо откусит голову ее бедному мальчику. *** Кнуд Галлиард так и не вернулся с войны. Нет, физически, конечно, да, и еще — героем. Но в то же время правда о войне, она в том, что нет никаких живых, нет никаких мертвых, все время они вместе, как в окопе. Кого-то убивают, вот, его другу почти отсекли голову пулеметной очередью, но он еще долго лежал там, среди живых. Живым от мертвых никуда не сбежать. И никогда никуда не вернуться. Такой судьбы хочет Кнуд для своих сыновей. Война — мужское дело. Самое мужское на свете. Кроме того, они выберутся из Ребелио. Негоже им прожить жизнь в клетке. Он хочет им добра, и это честно. Но в тот момент, когда он решает отдать сыновей в Воины, почему-то потухают и меркнут воспоминания о том, как он сам корчился в окопе от едкого газа. Он и до сих пор носит перчатки — руки были открыты и остались навсегда изуродованными. Он видел мясо на своих руках, видел, каким его создал Господь — сочленения мышц, вены, кости. Это личный опыт, необходимый каждому. Порко — его младший. Доставляет головной боли Ленор. Все время куда-то лезет, такой активный, взрывной, будет хорошим солдатом. Смелым. Неистовым. Чтобы стать хорошим солдатом, надо не бояться смерти. Кнуд, вот, никогда не боялся. Даже тогда, когда кожа слезала с рук, обнажая мясо, он испугался скорее откровенности, с которой это происходило. Точно не смерти. Порко слушает, ему интересно, как умирают солдаты, как они убивают. Марсель постарше, но его это увлекает куда меньше. Порко шумный, громкий, неугомонный. Характер — дай Боже. Но это еще можно исправить. Кнуд говорит: — Война — это естественно. Люди всегда воевали. Особенно мы, элдийцы. Элдийцы воюют за марлийцев, потому что мы — воинственный народ. Это наше дело. Наша природа. Такие уж мы уродились. Уж чего им у Кнуда не отнять, так это гордости. Пусть они швыряли его под пулеметы, пусть его травили газом, пусть он и выжил-то только чудом. Но он свое дело делал хорошо. И никто бы не справился лучше. Что же тут обидного, что же тут страшного? Порко слушает, улыбается, улыбка у него красивая, зубастая. И Кнуд бьет его по губам. — Что ты лыбишься, как барышня? Ты — мужчина. Мужчина улыбается, чтобы склеить дамочку или в бою, потому что не боится смерти. Не боится, понял? Порко тут же перестает улыбаться и старательно копирует выражение лица Кнуда: раздраженное, надменное. Обычно Порко на все замечания реагирует со злостью, а тут вдруг раз — и слушается. И тогда Кнуд протягивает руку и приглаживает его волосы. Он еще не знает, что однажды Порко пожертвует собой, чтобы спасти две жизни. Пожертвует, ну конечно, красиво понтанувшись напоследок, только вот со слезами на глазах, потому что умирать — страшно. А в остальном — все выйдет, как Кнуд хотел. *** Герда Гувер плохо понимает своего сына. Ей бы себя понять. С тех пор, как Валентин слег, все на ней, а она — не выдерживает. Всего слишком много. А она однажды маленького Бертольда забыла в магазине. Просто забыла и все, хотя тогда еще все было в порядке — и Валентин. Ужасно, конечно, вышло с его спиной. Хорошо хоть, по мужской части у мужа все функционирует, а то Герда бы, наверное, сошла с ума. А так у нее есть это время, когда ей хорошо. Все остальное будто выстелено ватой. У Герды ничего не получается, ни с работой, ни с семьей — все, как плохая фотография с рассеянным светом. Она чувствует себя беспомощной, но и слишком холодной, чтобы об этом тревожиться. А вот сын у нее тревожный. Даже странно при этом, что он так много спит. Проспать может и двенадцать часов подряд. Иногда Герде даже кажется, что Бертольд только притворяется, что спит. А на самом деле он просто лежит с закрытыми глазами и фантазирует. О чем? Этого ей никогда не узнать, но на день рожденья он просит книжку по анатомии. Герда выпрашивает ее у господина Йегера. Может, Бертольд станет врачом? Может, господин Йегер его всему научит? Тогда они купят Валентину новую коляску взамен старой. Бертольд целыми днями лежит со своей книжкой, обводит карандашом все линии, и тогда Герда думает, может, он станет художником. Это уже хуже — они все несчастные, эти художники. Искусство изматывает. Некоторых даже сводит с ума. Нет, пусть не художником лучше. Но Бертольд подходит к ней и говорит, что хочет стать Воином. А Бертольд, ее мальчик, он тревожный, безответный, покладистый. И ей, конечно, за него страшно — чему его там научат? Но, в то же время, ее Бертольд будет человеком почетным. Может, опять же, коляску купят Валентину. А еще он умрет молодым, как страшно. Все эти мысли медленно-медленно текут в ее голове. Бертольд говорит: — Я хочу помочь папе и тебе. Я знаю, тебе тяжело. Герда смотрит на него, мотает головой. А не врет ли он? Или, может быть, не говорит всей правды? Мысли пустые, невнятные, будто пресный хлеб, который никак не удается прожевать. Ей столько нужно ему сказать, а хватает ее только на одно: — Ну...ладно. Столько важного не сказано. Бертольд радостно улыбается и обнимает ее. Герда рассеянно гладит его по голове. Ах, если бы у нее хватило сил тогда хоть о чем-то его спросить. Бог знает, может, она упустила что-то важное. В любом случае, наступит день, и ее бедному мальчику отрежут руки и ноги, а потом он умрет. И ей придется задать себе вопрос: а почему Бертольд прожил свою жизнь именно так? Ответа она не найдет. Хотя, честно говоря, он будет на поверхности. *** Нет, аборт Карина Браун делать никогда не хотела, хотя все говорили ей — так нужно. Вдруг что-то вскроется, ее ведь казнят, и казнят ее возлюбленного. А она все равно ребенка оставила, просто не могла с ним так поступить. Пусть Чезаре ее предал, ну и пусть, зато любовь ее не была напрасной, вот она, воплотившаяся в новую жизнь, какое же чудо. Райнера она полюбила, как только увидела его, любовь нахлынула на нее, будто волна, дикая, нежная, щемящая. Карина и не думала, что бывает такая любовь. И все-таки она хотела покончить с собой. Чезаре предал ее, да, а с другой стороны, как его винить? Но теперь Карина осталась одна, с малышом на руках, покрытая позором, выставленная на всеобщее обозрение, глупая, доверчивая шлюха. Ей было так стыдно, всегда так стыдно и всегда плохо. Она думала оставить Райнера родственникам (благо, семья у них большая) и утопиться. Смерть из давно прочитанной книжки, по-своему поэтичная, а ничего другого ей в голову не приходило. Но любовь оказалась сильнее. Любовь все победила. Она не смогла оставить своего Райнера другим людям. Он был доверчивый, ласковый малыш, ну как бы она его бросила? Пришлось возвращаться к жизни, и Карина все искала выход. И как-то раз нашла. Она прочитала в газете, что один из Воинов женился на марлийской девушке. И вот, наконец, у нее тоже появилась надежда. Чезаре, может быть, ее любил, может быть, ему просто смелости не хватило. Тогда-то Карина и стала мечтать о том, чтобы сын стал Воином, и они зажили все вместе, счастливо. У Райнера была бы семья, которую он заслужил. У Карины был бы Чезаре. Она никогда не понимала, почему Чезаре ее выбрал. Красавицей Карина не считалась, а Чезаре был изумительно хорош собой (сын пошел в него, в Карину он только светленький, а в остальном — отцовская копия). Доступной Карина себя тоже не считала, родители правильно ее воспитали — между мужчиной и женщиной все должно быть только по большой любви. Большая любовь в ее жизни случилась лишь раз. И если от этой любви появился у нее Райнер, то все было, в конце концов, не зря. Он с самого начала рос ласковым, заботливым. Будто все время хотел ее порадовать. Помнится, дарил ей в два года красивые камушки. Она тогда только пришла работать на рыбоперерабатывающий комбинат. Руки все время пахли рыбой, запах еще не затерся, она еще не привыкла. В руке — камушек, а ей кажется, что ракушка, из-за этого морского запаха, исходящего от нее самой, вот как оно было тогда. С годами становилось все легче думать о том, что Чезаре до сих пор ее любит. И вот сейчас это уже совсем не сложно. Но Райнер — самое нежное существо на свете. Это для него даже плохо, опасно. И вот он притаскивает домой раненную крысу. Крысу, Боже ты мой. Укладывает ее в коробке из-под Карининых зимних сапогов, выстилает дно ватой, поит эту крысу, кормит, ранки ей обрабатывает перекисью. Ладно бы кошка, даже голубь, но — крыса. Грязная, серая, зубастая. То, что в подвале их стало слишком много, уже все в доме знают. Но никто ведь не озаботится. Карина идет на рынок и сама покупает яд. Когда она возвращается, Райнер все еще сидит со своей крысой, гладит ее пальцем по длинной, толстой морде. И на все у него один ответ: — Защищать слабого — это привилегия сильного. Так ведь написано на плакате. Он всему верит, что на них написано. Так она его учила. — Но это — вредитель, сынок, — говорит Карина. — Они переносят болезни, портят припасы, из-за них случаются пожары, они могут нападать на детей. И эти существа живут у нас в подвале. Ты такой маленький, ты бы туда легко пролез. Положил бы им яд, и они бы умерли. Райнер смотрит на нее, округлив глаза. Он что-то лопочет про то, что именно эта крыса не нападала на него, она спокойно лежала. Бока крысы мерно поднимаются и опускаются, глаза раскрыты и блестят. Карина разрешает ему оставить эту крысу, если он захочет, но взамен Райнер должен избавить дом от вредителей. Это его ответственность. Карина его любит, конечно, но ведь, когда ее мальчик станет Воином, никто не будет с ним церемониться. Райнер берет у нее яд и лезет в подвал, а возвращается оттуда уже совсем другим человеком. Через пару дней его крыса все-таки умирает. Карина спрашивает, будет ли он ее хоронить. — Нет, — отвечает Райнер. — Выброшу на помойку. Это же вредитель. Так он и делает. А ночью плачет навзрыд. Сердце Карины разрывается, но успокаивать его нельзя. Она еще не знает, что однажды ее бедный мальчик засунет в рот дуло ружья, глубоко, до тошноты, потому что он никогда не был приспособлен для такой работы. *** Альваро Леонхарт никогда не думает о ней, как о ребенке. Еще чего не хватало. Он привык зубами выгрызать у судьбы право на жизнь. Ему не до нежностей. Девчонка и девчонка. За ней нужно ухаживать, потому что она — надежное вложение. Станет Воином, и Альваро получит деньги, статус. Он не из тех, кто сдается. Не из тех, кто уступит. Женщин у него, конечно, было много, особенно там, на далекой Родине, но все эти женщины недолго его выдерживали. Дурной, суровый нрав, желание урвать свой кусок — ты не для любви, так они ему говорили. Да он никогда и не желал их настолько сильно, чтобы возразить. Никогда Альваро никого не останавливал. Так что, конечно, семьи у него не случилось. Как нужно ухаживать за маленьким ребенком, он узнавал на своем опыте. Иногда помогала одинокая соседка. Альваро надеялся ее завалить, да только та оказалась больно строгих правил. Альваро долго не мог придумать имя, в конце концов, решил, что назовет девчонку Энни, это тоже подсказала соседка. Как-то раз она даже сделала ему замечание: — Зачем усыновил, раз не любишь? Альваро объяснил. С тех пор они не общались. Но он уже научился ухаживать за Энни, делал все по правилам, оказалось не так сложно, и чего бабы ноют? Еще пару лет, и можно будет начать ее тренировать. Долговременное вложение, конечно, но да ладно. Альваро здесь чужой, это его способ выжить в Ребелио, и он им воспользуется. Он уже умудрился попасть сюда, не быть расстрелянным, не быть превращенным в титана. Теперь ему нужно место под солнцем, и он его займет. Первые странности происходят, когда девчонка начинает копировать его движения, мимику. У нее это получается смешно и глупо, Альваро хохочет до упаду. Как только Энни учится ходить, то ходит за ним целыми днями. Он с ней не особенно разговаривает: а о чем, собственно, но она всегда его слушает, стоит обронить хоть слово. Они совсем непохожи, Энни бледная, как моль, а он — чернявый. Никто не примет Энни за его дочь. Но она делает все то же, что и настоящая дочь. Учится жить, смотря на него. И, как и любой ребенок, она нуждается в любви. А Альваро не умеет любить, просто не знает, как это делается, никогда не учился, ведь незачем было. Любовь еще никого не спасала. Как-то раз он просыпается посреди ночи. Энни три года, она уже многое понимает. Она сидит на своей кроватке и ритмично качается. Альваро видел такое на войне — здоровенные мужики так делали, когда напряжение становилось невыносимым. Они себя укачивали. Успокаивали. Альваро поднимается, подходит к ее кроватке. — Эй, Энни, — говорит он. Неловко разговаривать с ребенком. Энни тут же останавливается, не завершив движение, замирает в неестественной позе, смотрит на него. В лунном свете ее глаза кажутся почти прозрачными. — Кошмар, наверно, приснился. Ты давай, успокаивайся тут. Кровать скрипит, шумишь, — и он хочет было уйти, но Энни так и смотрит. — А знаешь, — неожиданно добавляет он. — Когда тебе страшно, ты должна помнить, что у тебя есть ты. Ты сама. Это и важно. Только это важно. Альваро даже не уверен, что Энни его понимает. Но, слушая его голос, Энни успокаивается, ложится, укрывается одеялом с головой. Альваро некоторое время смотрит в окно, на молочно-белую луну, а потом тоже идет спать. Он еще не знает, что Энни однажды сумеет сохранить то самое важное — саму себя. Несмотря ни на что. *** Возвращаться домой Адаму Фингеру тяжело. Все так изменилось, и изменился он. Иногда Адам смотрит в зеркало и себя не узнает. Мучительный кашель по ночам его душит. В лагере это было переносимо, окруженный страданием, он совсем оглох и ослеп. А здесь, дома, вдруг совсем не хочется умирать, чувства обостряются до предела. Здесь, дома, у него есть дочка. Когда Адама увезли, его жена была на восьмом месяце. Теперь жены больше нет, от них обоих осталась только лохматая девочка, добрая-добрая. Отец и мать Адама воспитали ее хорошо: умной, честной, находчивой. И отчего-то она Адама невероятно любит. Он ведь не видел, как она росла. Он ничего о Пик не знал — не получал писем. А она, должно быть, мечтала встретить своего папу. Адам, конечно, должен был ее разочаровать: слабый, больной, рано постаревший. Но Пик его любит, хоть и не за что. Ей пока очень мало лет, но уже сейчас она старается позаботиться о нем, когда Адам о ней — не может. Пик читает ему книжки. Пик приносит ему воду и таблетки. Пик сидит рядом с ним и сжимает его руку, когда он задыхается по ночам. Адам этого не заслужил, но как же ему отказаться от ее внимания, от любви. Его очень долгое время совсем никто не любил: ни мама, ни папа, ни жена, ни дочка — все были так далеко. Как-то раз он задыхается как-то особенно и мучительно сильно и, наконец, на подушке расплывается алое пятно. Это вышло из его легких. Он скоро умрет. И Адам плачет, а его маленькая серьезная дочь цепляется за воротник его пижамы. Она не старается успокоиться, а успокаивает. — Не хочу, Пик, я не хочу умирать. Не хочу умирать так рано. Вот бы пожить еще немного. Ну хоть сколько-нибудь. Постыдная слабость отца перед дочерью, перед ребенком. Но Пик протягивает маленькую ручку и гладит его по голове. Он и не знает еще, что однажды Пик променяет всю свою будущую жизнь на то, чтобы Адам прожил еще немного, как он хотел. И он проживет дольше, куда дольше, чем казалось ему в ту страшную ночь. А она выберет умереть в двадцать пять лет.