Первая и единственная

Феликс с силой затыкает уши. — Перестань звонить, перестань звонить, перестань звонить... - упрямо твердит он себе под нос, но слышит истошные вопли телефона даже сквозь ладони. Спертый воздух пронизывает комнату насквозь, въедаясь во все сущее. — Перестань звонить, перестань звонить, перестань звонить, перестань звонить... - бормочет Феликс, опуская голову на колени. Кажется, что от давления рук она вот-вот расколется надвое. Телефон затихает на пару мгновений, погружая комнату в могильную тишину, и он слегка расслабляется, в тихом ужасе ожидая следующий гудок. И опять — вопль. Грудь судорожно вздымается. Феликс вжимается телом в старый диван, как никогда явно чувствуя запах пота на своей смятой рубашке. Он еще никогда не был так омерзителен самому себе. — Перестань звонить, перестань... Боже, умоляю, перестань... На кофейном столике перед диваном выставлен арсенал бутылок дешевого и не очень алкоголя, некоторые из которых собирают на горлышко пыль уже днями. В них можно было растворить все проблемы и погасить самые неприятные из воспоминаний. Но сейчас забытые образы с бешеной силой возвращаются к жизни. — Перестань звонить, перестань звонить... Телевизор уже трещит по швам от белого шума, и на экране ничего не происходит, кроме безликого, черно-белого хаоса. Неплохо было бы переключить канал, но Феликс не может пошевелиться, словно его связали чем-то незримым по рукам и ногам так сильно, что больно даже двинуть головой. Любые движения отрезвляют. Феликс прячет искривленное ужасом и отчаянием лицо в подушки, но они быстро мокнут от слез и испарины. Страшно поднять глаза на свою комнату и вновь увидеть эту кровавую комнату пыток, скрытую в душной полутьме. Можно зажмуриться с любой силой, но вспыхивающие образы все равно застынут перед глазами. — Хватит, хватит, хватит... Феликс чувствует фантомное дуновение прохладного ветра по лицу с многодневной щетиной, а из-под ног куда-то пропадает пол, заменяясь липкой грязью. Земля влажная то ли от сырости, то ли от слез. Он искренне пытался забыть, но рыдания телефона воскрешают в нем не так давно заглушенные одним лишь алкоголем воспоминания. Перед ним предстает его худший кошмар, самое страшное из всех возможных наказаний за содеянное. Чувство вины. В голову резко врезается новый звук подобно пистолетному выстрелу: быстро и смертоносно. Теперь не только вопли телефона режут барабанные перепонки, но и внутренний голос, неестественно низкий, зовущий Феликса по имени. — Заткнись, заткнись, заткнись! - приказывает он им обоим, все так же с силой зажимая уши, которые от боли наверняка скоро отвалятся. Жалкое, мерзкое зрелище. Феликс плачет, вжимаясь телом в подушки, подобно страусу. Его неразборчивый крик заглушается, но от этого не становится менее отчаянным. «Феликс...» Сердце трепыхается под грязной рубашкой. Он не хочет позволить себе все вспомнить, но это - лишь неумелый самообман. Он помнит назло себе. Телефон звонит, и история повторяется. Это похоже на замкнутый цикл, иллюзию того, что однажды дела будут обстоять иначе. «Феликс, ты должен поднять трубку». Он не может этого слышать. Он не может встать и сделать то, о чем твердит голос в голове, ведь он так и не научился перешагивать через свою слабость. К тому же заметно сильно мешал животный страх перед тем, чтобы вместо бормотания какой-нибудь налоговой службы услышать злорадственный голос Джека. Голос Джека. «Феликс, подними трубку, прошу тебя». Воротник сбился набок, галстук красный то ли от крови, то ли сам по себе, пальцы намертво вцепились в сырую грязь, а глаза все никак не перестанут смотреть перед собой. На лопату. Воспоминание воскресает быстро. — Нет, нет, хватит, заткнитесь!!! Что-то саднит в затылке, и боль по всему телу не дает подняться с колен. Вокруг вновь вырастает лес, кусты и плюшевый кролик в приглушенном свете фар, смотрящий осуждающе и влаственно, как смотрит на Феликса Джек Уолтен в своих худших кошмарах. Он спрятался в его голове, пока люди вокруг его ищут. Он пропал в мире физическом, но господствует над ментальным. И теперь он — не веселый владелец ресторана для детишек, а карающее, бессмертное божество, несущее на своих крыльях лишь смерть. Кролик весь в крови, но все равно давит из себя эту жуткую улыбку, будто напоминая, что будет жив во веки веков, в ощутимом мире или в голове у Феликса. Перед глазами пляшут яркие искры от осознания, что в паре метров под ногами покоятся два невинных ребенка, лица которых он уже и не вспомнит, а слезы и кровь из разбитого носа жутко мешаются на лице. Он опять вспоминает, как развевались по промозглому ветру каштановые волосы Молли, пока он клал ее в ямку. Ниже падать было некуда. «Феликс, подними трубку. Феликс, подними трубку. Феликс, подними трубку», - твердит голос, словно заевшая кассета. — Нет! - отвечает навзрыд Феликс, давясь подкатившим к горлу комом. Линда всегда была права. Она бросила его гнить в яме, которую он сам для себя вырыл, и это было самым правильным решением, которое она могла бы предпринять. Ведь Феликс - чудовище, жизнь с которым равна самоубийству. Линде хочется жить, ему хочется пить. Пьяные танцы под луной с бутылкой «Джек Дэниелс» и граммофон с песнями Бадди Холли против ее бесконечной рациональности и печали. Все это просто смешно. «Пожалуйста, Феликс. Ты должен поднять трубку». Потолок сейчас придавит Феликса и всю его сопливую драму. Спустя дни ощущение теплой крови все никак не вымывается у него из ладоней, голос Джека преследует его двадцать четыре часа в сутки, а осколки стакана, недавно выскользнувшего из рук, так и лежат на кухне. Жизнь Феликса теперь — жалкая картинка из рваных лоскутков. Телефон не умолкает, и, кажется, становится только громче. Феликс мог бы твердить свое бесполезное «хватит» в подушку, но, заходясь в безумной истерике, способен лишь неразборчиво кричать. Забавным телефонным проводом-спиралькой хочется удавиться. — Отстаньте от меня, оставьте меня в покое! Распечатка о пропаже Джека Уолтена угрюмо лежит на комоде. Феликс сорвал ее со столба возле ресторана, чтобы та не мозолила глаза по дороге на работу, и сейчас он очень об этом жалеет. Лицо Джека, перекошенное неестественной, насмешливой улыбкой, уже готовится вынести ему смертный приговор. Феликс, до того момента лежа сжимаясь в жалкий комок на диване, вдруг приподнимается и садится на край, гневно гипнотизируя телефон. А он все звонит, и непонятно — то ли родственники, то ли мошенники, то ли два бедных ребенка с того света. Ему страшно. «Феликс... Ты же знаешь, что так будет лучше для всех». Он поднимается с дивана, и в глазах мутнеет. Он почти безуспешно старается устоять на ногах. Феликс хочет отмотать время вспять к тому моменту, когда все еще можно было спасти. «Подними трубку, Феликс». Этот гадкий телефон, раздражитель атрофированных чувств, больше не является простым предметом в его гостиной. Теперь это — проводник между настоящим и прошлым, который желает ему только зла. На шатающихся ногах Феликс — немытый, небритый, пахнущий пивом, коньяком и потом, подходит к тумбочке. Здесь звонок по своей громкости схож с мощнейшими взрывами звезд. Он глубоко и судорожно вдыхает, вбирая в легкие непроветренный воздух, и наконец поднимает трубку. Все вокруг дрожит. — Добрый вечер! - восклицает голос на том конце провода. Феликс не подносит трубку к уху, а просто держит на расстоянии вытянутой руки, со всей силы сжимая ее пальцами. — У нас для Вас исключительное предложение! Компания «Вэс Электрик» предоставляет уникальную возможность поучаствовать в розыгрыше первоклассных вафельниц! Для участия нужно всего лишь... Феликс молчит. Он искренне ненавидит себя и все, что с ним происходит. Перед глазами проносится и приглушенный свет, смешивающийся со звуками детского смеха, и дорога, едва освещаемая фарами автомобиля, и лес, гордо смотрящий на Феликса сверху вниз, и лопата, и земля, и кролик, и письмо Линды, и объявление о пропаже Джека, и сам Джек, непоколебимый и властный над Феликсом как никогда, и телевизор, и бутылки, и разбитый на кухне стакан. — ...Но помните - вам обязательно нужно сохранить чек! Победитель будет выбран случайным образом, и получит в награду новенькую вафельницу, а также... Феликс хочет исчезнуть прямо сейчас, просто раствориться в воздухе и не чувствовать больше ничего. Он все испортил. Виновен, виновен, виновен. Жизнерадостный голос рекламщика местами очень напоминает бархатный баритон Джека, или пьяному Феликсу просто так кажется. — ...Если у Вас есть какие-то вопросы касаемо нашей акции, можете позвонить на нашу горячую линию по номеру: «пять-пять, шесть-три, девять...» Виновен. Феликс сжимает в кулаке трубку со всей яростью, на которую было только способно его размякшее тело. Он говорит пересохшим ртом: — Твою мать. И со всей силы замахивается, сжимая зубы и твердя про себя слова ненависти: к себе, к миру, к телефону. — Спасибо, за то, что прослушали... Удар. — ...наше предложение... Еще удар. И еще один. Замахиваясь каждый раз, Феликс упорно втягивает воздух через ноздри. Телефон - в крошки. Красные, кровавые крошки. Все вокруг расплывается, а в глазах снова мутнеет. Феликс бормочет себе что-то под нос и уже не обращает внимание на стекающие по щекам слезы жалости к самому себе. Ему теперь больше никто не позвонит. Больше никто не воскресит в нем воспоминания. И он все бьет и бьет, до изнеможения. Феликс презирает себя и свято верит, что должен гореть в аду за все содеянное. За шторами никто не увидит его искривленное ужасом и ненавистью лицо, блестящее от пота, засаленные волосы и грязную рубашку — и хорошо. Он - монстр, заперший сам себя в четырех стенах. Так ему и надо. Он ненавидит, ненавидит, ненавидит, ненавидит, ненавидит, ненавидит до потери сознания, до пульса в бесконечность ударов в минуту, до дрожи по всему телу и пьяных конвульсий, ненавидит от самого начала и до самого конца, до самой смерти, до пропитанного змеиным ядом и слезами момента суда: будет он жить или не будет. И мир вдруг замирает. Феликс поверженно падает на колени. Останки телефона осколками игрушечной пластмассы раскинулись по тумбочке и ковру. «Отвратительно», - беззвучно шепчет Феликс себе под нос. Он не знает, как долго он еще так протянет, сможет ли простить себя и научиться жить со знанием, что он — убийца, и уж тем более он не понимает, как быть с бедняжкой Розмари... Но одно он знает точно — его сейчас стошнит.