5 глава

5 глава. Утро ворвалось в избушку не с криком петуха, а мягко, как бывает только в лесу,-золотистым лучом, пробившимся сквозь полупрозрачную ткань на окошке. Малика открыла глаза и на мгновение застыла, пытаясь удержать ускользающие образы минувшей ночи. Ей показалось, что всё это было лишь сном: неожиданный визит, горячие ладони на ее плечах и спине, шепот и вкус первого поцелуя, от которого до сих пор сладко замирало сердце. Это было слишком не реально. Ведь живя в лесу, она не надеялась на возможность кого-то встретить, а тем более полюбить. Но затем она подняла правую руку, и утренний свет выхватил тонкую серебряную полоску с небольшим голубым камнем. Кольцо было настоящим. Оно слегка холодило кожу, служа немым, но весомым доказательством того, что шехзаде Джихангир был здесь, и его слова не были пустой вежливостью. Кольцо было доказательством, что вчерашняя ночь была не сном вовсе. Девушка резко села на кровати, и наваждение сна окончательно развеялось, уступив место трезвой реальности. Реальности, в которой она была простой травницей из глухой чащи леса, а он — высокопоставленным вельможей, чье имя возможно шепотом произносят даже в городе. И он вполне может управлять судьбами простых людей, если бы того пожелал. «Что я наделала?» — пронеслось в голове, и щеки предательски запылали. Она поспешно стянула с руки кольцо. Носить такой драгоценный подарок напоказ было безумием. Любой заезжий торговец задаст слишком много вопросов, если увидит. Резко остановилась от пришедшей в ее голову мысли, Малика не много успокоилась. Последние два года у меня в гостях было всего четверо торговцев. Чего я так перепугалась? Быстрее снег выпадет, чем кто-то наведается в такую глушь. Она вернула кольцо на палец и сжала руку в кулак. Так было спокойнее, чувствуя вес украшения и необъяснимое чувство защиты. Но все же она понимала, что нужно сохранить подарок, а тем более свои чувства в тайне от посторонних. Выйдя на крыльцо, Малика глубоко вдохнула утренний воздух. Лес днем казался совсем другим: приветливым, прозрачным, наполненным пением птиц и шелестом листвы. Никаких теней и страхов вчерашней ночи. Она принялась за свои обычные дела: проверила запасы сушенных трав, натаскала хвороста и разожгла очаг, поставила кипятиться воду для утреннего чая и подмела двор. Руки делали привычную работу, но мысли упорно кружили вокруг одного человека. «Ты особенная, Малика», — эхом отдавались в памяти его слова. Она останавливалась, замирая с веником или пучком трав в руках, и ловила себя на том, что улыбается. Но тут же улыбка сменялась легкой тенью тревоги. Легко говорить красивые слова в полумраке свечи, но что будет дальше? Он заберет ее к себе и жениться? Вряд-ли такое возможно. Его семья просто не одобрит такой союз своего сына с бедной девушки, у которой за душой вообще ничего нет, даже приличного приданного. Матушка всегда говорила: «Соловью песни петь хорошо, да только ястреб высоко летает. Не мечтай о том, что никогда не с будиться в жизни». *** Ближе к полудню она засобиралась в ближайшую деревню. Сложив холщевые мешочки и глиняные баночки в плетеную корзину, Малика подхватила ее и заперла дверь землянки на старый гвоздь. Город был слишком далеко, а вот до деревни можно было дойти за несколько часов и вернуться до наступления глубокой ночи. Она обменивала у местных жителей свои сборы, мази и травы на продукты и необходимые в быту вещи. Это позволяло ей жить без денег, вполне сыто и независимо. Жители деревни Малику сторонились, как когда-то ее мать. Ходили слухи, что именно из-за ее матери, старой травницы и якобы ведьмы, сгорела деревня, которая когда-то располагалась совсем рядом с их землянкой. Конечно, в реальности все было на много прозаичнее, но людям всегда нужно было кого-то обвинить в своих бедах. Поэтому прозвище «ведьма» незримо закрепилось и за дочерью. Сами взрослые к ней не ходили, боялись. Вместо себя ребятишек посылали, тех которые по бойчее. Мол детей ведьма не тронет, не осмелиться. Вот и теперь к ней прихрамывая, выбежал мальчишка лет десяти со свертком в руках. Он увидел ее, когда забирался на дуб у пруда. — Малика, я упал с дерева, — всхлипнул он, протягивая ей грязную ладошку с содранной кожей. Этот простой, земной эпизод отрезвил ее лучше любой холодной воды, заставляя выйти из своих мыслей, захвативших ее разум по дороге. Она была нужна здесь, этим людям и детям. Это был ее мир, понятный и честный. Малика ласково улыбнулась мальчику, усадила его на пенек и принялась промывать рану отваром календулы, искусно отвлекая его рассказами о лесных духах, пока накладывала повязку. Когда мальчонка, довольный, с новой повязкой и баночкой мази для бабушки, умчался по своим делам, предварительно оставив сверток, Малика грустно улыбнулась. Она развернула сверток, обнаружив в нем большой кусок саленного мясо и ощипанную курицу. Травница положила презент в корзину и пошла дальше. Нужно было дойти до главного деревенского колодца, чтобы раздать заказы и самые популярные у крестьян травы. Малике понадобилось чуть более трех часов, чтобы обменять всё, что она принесла. К ней подходили даже более-менее смелые местные жители, чтобы получить совета или помощи. Хотя, по традиции, были и те, кто реально верил в колдовство и шепотом просил навести порчу на соседа, который якобы украл топор, или заговорить какую-нибудь вещь. Прошло уже несколько лет, как Малика ходила в эту деревню, сначала с матерью, а потом одна, и ничего не менялось. Она возвращалась через лес, неся в корзине провизию и необходимые для дома вещи, что удалось обменять на свои труды. Приходилось терпеть неприятные взгляды и слова от местных жителей, но деваться было некуда. В лесу стремительно темнело уже в самом начале осени, и травница чуть ли не бежала по знакомой лесной тропинке. Она прекрасно знала, что с наступлением темноты лес не засыпает окончательно, просто вместо дневных обитателей выходят ночные. А они, как правило, гораздо менее дружелюбные к любым путникам, которые задержаться и заплутают в лесу в сумерках. *** Сумерки сгущались с пугающей быстротой. Знакомые днем тропинки теперь превращались в черные, извивающиеся тоннели между стволами вековых сосен. Воздух стал холодным и колючим, пахло прелой листвой, сырой землей и приближающимся ночным туманом. Малика поправила ручку корзины, врезавшуюся в предплечье, и ускорила шаг. Ветки деревьев смыкались над головой, словно не желая выпускать на волю последний багровый отблеск заката. Лес менялся. Дневные звуки — щебет птиц, шелест белок в кронах — сменились тревожной, звенящей тишиной, которую изредка нарушал лишь сухой треск сучьев под ногами или далекий, протяжный вой. Малика знала: это не волки охотятся, это они перекликаются, обозначая свои границы. Вой завораживал, но при этом заставлял сердце уходить в пятки от инстинктивного страха. Волки не трогают просто так путников, особенно когда они сытые. Но знание законов леса не отменяло первобытного холода, пробегающего по спине, когда за спиной раздавался слишком громкий шорох или очередной вой. Внезапно справа, в густых зарослях папоротника, что-то хрустнуло. Малика замерла, затаив дыхание. Сердце забилось где-то в горле, гулко и тяжело. Это не был легкий шаг лисицы и не неуклюжий топот кабана. Звук был тяжелым, осторожным. Она инстинктивно попятилась к ближайшему дубу, прижимая к груди корзину, а правой рукой нащупала в кармане платья рукоять маленького ножика для срезания кореньев, веток, коры и растений. Всегда его носила с собой, но редко применяла для самозащиты. Обычно животные обходили ее стороной. Из темноты на нее смотрели два тусклых, желтоватых огонька. Страх на секунду сковал движения, но тут же уступил место холодной ясности. Малика глубоко вдохнула, заставляя руки перестать дрожать. Она знала, что бегство — худшее, что можно сделать. Бегство пробуждает в хищнике инстинкт преследования. Мать учила ее, как быть в таких ситуациях. Но одно дело слушать наставление, а другое...другое испытать это на собственном опыте. — Я не твой враг, — тихо, но твердо произнесла она, не сводя глаз с пары огоньков. — Я иду домой. Пропусти меня. Она медленно, не делая резких движений, отпустила ножик в кармане и достала маленький мешочек с сушеной полынью и мятой, который всегда носила с собой. Резким движением она рассеяла порошок, и в прохладном, влажном воздухе повис резкий, горьковатый запах. Зверь фыркнул, недовольно мотнув головой. Желтые глаза на мгновение сузились, а затем, словно оценив ее решимость и почувствовав неприятный аромат, огонек начал медленно удаляться вглубь чащи. Спустя несколько секунд остался лишь едва слышный шорох удаляющихся шагов. Малика выдохнула, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Она не стала ждать, пока животное передумает, и почти побежала по тропинке, теперь уже не заботясь о шуме. Наконец, сквозь переплетение ветвей показался знакомый силуэт ее землянки. Низкая крыша, поросшая мхом, узкое окошко, закрытое ставнем. Это зрелище вызвало такой прилив облегчения, что у девушки подкосились ноги. Она почти ввалилась в сени, с трудом затворив за собой покосившуюся деревянную дверь, закрыв ее на импровизированный замок из деревянного колышка и железной скобы. Только теперь, в полной безопасности, она позволила себе опереться спиной о косяк и закрыть глаза. Внутри пахло сушеными травами, дымом и воском — запахами дома. Малика зажгла лучину, а затем, дрожащими от усталости пальцами, высекла огонь и раздула тлеющие угли в очаге. Когда в комнате заплясали живые, теплые языки пламени, ледяной ужас ночи окончательно отступил. Она развязала корзину и начала раскладывать добычу. Кусок соленого мяса, крупная, ощипанная курица уже потрошённая, такая же тушка гуся, только по больше, немного крупы, муки, овощей и кило соли, выменянные у вдовы Гузелие, крайне сварливой бабки, но при этом довольно щедрой, несколько новых глиняных баночек, пары мотков ниток для штопки и цветных из овечий шерсти для вышивания. Все было на своих местах. Ее мир, маленький и хрупкий, снова обрел целостность. Умыв лицо ледяной водой из ведра, Малика налила себе кружку горячего травяного чая и села на край кровати. В тишине избы, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев, мысли снова вернулись к тому, с чего началось утро. Она медленно разжала левую руку, в которой всю дорогу сжимала маленький сверток. На ладони лежало серебряное кольцо с голубым камнем. При свете огня камень казался глубоким, как ночное небо, и таил в себе какую-то странную, завораживающую жизнь. «Ты особенная, Малика», — снова прозвучал в памяти его голос. Она провела пальцем по гладкой поверхности металла. Вчера ей казалось, что это начало сказки. Сегодня, после холодного душа реальности в деревне и ночного страха в лесу, она понимала: сказки в ее мире не живут долго. Они либо сгорают, как та старая деревня, либо превращаются в опасные иллюзии. Но, глядя на кольцо, она поймала себя на странном чувстве. Это был не просто страх или тревога. Это было пробуждение. Долгие годы она жила, словно притаившись, принимая ярлык «ведьминой дочери» как неизбежное проклятие. Она пряталась, извинялась за свое существование, довольствуясь ролью безликой целительницы для тех, кто ее презирал. А он увидел ее. Не ведьму, не изгоя, а ее саму. И его кольцо, прохладное, сейчас казалось ей не бременем, а якорем, который не давал ей окончательно раствориться в этой серой, одинокой жизни. Малика сняла, рассматривая и снова осторожно надела кольцо на палец. Оно село идеально, как и прошлый раз. Как ему удалось так точно подобрать украшение под ее пальцы? — Соловью песни петь хорошо... — прошептала она слова матери, но на этот раз в ее голосе не было покорности. — Но, может быть, соловей тоже имеет право выбрать, на какой ветке ему петь и как громко ему заливаться. Почему я должна всегда довольствоваться одиночеством, как мама? Я хочу больше, чем прожить жизнь вот так, одной... Она подбросила в очаг еще одно полено, взяла кочергу и пошевелила угли. За окном завывал ветер, и лес снова напоминал о своей дикой, необузданной природе. Дождя конечно не будет, но ветер нагонит тяжелых облаков с севера ближе к утру. Но внутри землянки было тепло. Малика знала, что завтра ей снова придется погрузиться в тихий быт, ведь нужно сделать заготовки на зиму, насушить трав и кореньев, которые набрали силу к концу лета. Мясо, что она получила от деревенских жителей конечно переживет ночь в подвале, но им надо утром заняться. Но что-то внутри нее уже изменилось. Она больше не боялась темноты за порогом. И, что было гораздо важнее, она перестала бояться собственных надежд. Она стала мечтать, не смело, но ее мысли стали течь по другому, пока она сидела с деревянной кружкой в руках и смотрела на пламя в печи. Хотя голос где-то внутри ее сознания еще ворчал матушкиным голосом, чтобы не смела. Ведь это может принести боль и разбить хрупкое, девичье сердце, если не с будиться. Но он уже не А где-то далеко, за пределами леса, в мире больших дорог и высоких стен, колесо судьбы уже начало медленно поворачиваться, чтобы однажды снова пересечься с ее тропой. Но этой ночью Малика была одна, и этой тишине ей было достаточно, чтобы набраться сил перед тем, что грядет. *** Следующие пару месяцев прошли тихо, почти размеренном ритме, но для Малики всё изменилось. Казалось, сам воздух в землянке стал другим — не таким спёртым и тяжелым от многолетнего одиночества. Утром она просыпалась не с тяжестью в груди, а с тихим, ровным ожиданием нового дня. Поначалу она прятала серебряное кольцо, надевая его только на ночь. Боялась его потерять и отчасти верила, что оно отгоняет дурные сны. А может это было самовнушение или просто случайность? Оно оставалось на её пальце, скрытое лишь тонкой полоской холщевой ткани, которую она надевала для работы в лесу. Это был её маленький, тайный бунт. Лес, чувствуя перемену в её настроении, словно отвечал ей взаимностью. В один день, когда запасы ивовой коры и сушеного корня лопуха подошли к концу, Малика отправилась в глубь чащи, туда, куда обычные жители деревни не заходили даже днем. Тропинка здесь заросла, и ориентирами служили лишь вековые вязы да причудливые изгибы корней, не зная этого, можно было хорошо заплутать и не выйти даже к темноте. Она искала редкий папоротник-орляк и корень валерианы, которые росли только у старого, поваленного бурей дуба. Раньше она ходила сюда с замиранием сердца, когда была маленькой и оглядывалась на каждый шорох. Теперь же она двигалась уверенно, её шаги были мягкими и бесшумными. Она знала этот лес лучше, чем кто-либо из живущих на его окраине. Знала очень много, того, что нельзя прочесть в свитках или старинных книгах, а только познать через опыт и жизнь,- где земля зыбкая, а где твердая, какие ягоды можно есть, а какие обходить стороной, как по звуку ветра предсказать дождь. Найдя нужные растения, она присела на широкий пень, чтобы передохнуть. Ее холщевый мешок за плечами был уже почти полон. Вокруг царила величественная тишина, нарушаемая лишь стуком дятла где-то в вышине. Малика сняла повязку и провела пальцем по голубому камню. Он поймал редкий луч солнца, пробившийся сквозь кроны, и вспыхнул внутренним светом. «Ты особенная», — вспомнились ей слова. И впервые она не усомнилась в них. Она действительно была особенной. Не потому, что в ней текла кровь ведьмы, как шептались в деревне, а потому, что она выжила здесь одна, сохранив в себе способность видеть красоту там, где другие видели только угрозу. P.S. Я не забыла про историю. Просто много работы очень, как у всех взрослых людей. Надеюсь на понимание.