Потерянные

      В Поместье Бабочки всегда тепло, уютно, и в воздухе отчего-то не летает атмосфера, преследующая и Столпов, и обычных охотников — смерть, притаившаяся за каждым углом, заглядывает и в этот дом, не щадя и не обходя его стороной. До забавного — её терпкого привкуса здесь не чувствуется. Совершенно.       Гию Томиока отрешëнно наблюдал за смертями тех, кому уже нельзя было помочь, и ему из раза в раз казалось, что Шинобу с проницательной нежностью во взгляде провожает их в последний путь с таким же равнодушным видом, как у него. Была ли это жалкая попытка самоутвердиться — ты не один такой, не так ли? — или просто ничтожный кусочек собственных наблюдений, Гию понять не мог.       Он, в отличие от многих находящихся здесь людей, был несерьезно ранен и грезил уйти в тот же день, как появился в до ужаса спокойном доме. Его никогда не пугал вид крови, трупов, надрывные крики родственников у свежей могилы — скорее страшила тишина, повисшая в воздухе после того, как раненый испускал последний вздох.       Служило напоминанием: вы — привыкли настолько сильно, что вам уже наплевать. И на свою жизнь тоже. Если не уже.       Сбежать так быстро Столпу Воды не дают — чуть ли не насильно отправляют в выделенную комнату и заставляют сидеть, ждать, не тревожить больное плечо. Он и ждёт вот уже часа два. У Гию никогда не возникало сложностей с максимально бесполезным и однообразным времяпровождением — это был его образ жизни — что-то непреодолимо тянуло в другое место. И явно не из желания поговорить, коротая длинные вечера.       К счастью, повреждено плечо, и ходить Томиока может вполне безболезненно. Гладкий пол скрипит под ногами, и в его голову закрадывается мысль, не провалится ли он, такой непрочный. Ноги сами ведут его вниз, налево, а после — в просторную светлую комнату, где, собственно, и исцеляли раненых. Знакомое лицо (даже не лицо — спина, убранные назад волосы, аккуратно пришпиленные заколкой-бабочкой) в виде Шинобу Кочо даже не здоровается. Её лицо кажется до бледности напряжённым, голова наклонена вниз. Она не могла оставить без внимания его присутствие — по количеству совместных миссий Гию мог заверить любого в этом. Однако, сейчас ей не было никакого дела до нежданного гостя.       — Томиока-сан, я отругаю Вас чуть позже, — её голос звучит надломленно и устало. Раньше Шинобу предпочитала не разбрасываться эмоциями. Что же это — доверчивый жест или полнейшая потеря контроля? — Вы поможете мне? — получив удовлетворительный кивок в ответ, она повернулась к нему лицом.       На секунду взгляд Гию задержался на глазах девушки. Такие... Бездонные. И одновременно с этим пустые. Смешанного оттенка — он не мог понять, фиолетовые они все же или темно-синие. В самой глубине пролегла тень усталости, что даже ему, такому непроницательному, заметно.       — Зажмите рану. Приподнимите голову, пока я не вернусь с лекарствами, — просит она с прежним спокойствием и хладнокровием. На руках Томиоки оказывается ребёнок — как он вообще прошёл отбор? — и его сердце моментально сжимается от жалости. До такой степени бедный мальчик похож на мертвого Сабито.       Не время думать о таком. Мёртвые на то и мёртвые — не эти слова ты твердил себе все эти годы? Сабито мёртв, но его смерть не значит гибель юного и похожего на него истребителя. Пока Шинобу отлучается на пять минут, Гию морально умирает от страха за человека, борящегося за жизнь на его руках. Интересно, если Шинобу и правда каждый день видит столько смертей и, так сказать, возрождений, служит ли это оправданием её хладнокровно-садистическому характеру?       — Томиока-сан, — она возвращается с зажатыми в руке травами, в испачканном по краям чужой кровью истребительском плаще и безмерной благодарностью во взгляде, — спасибо Вам.       — Кочо, — Томиока начинает не с банального «не стоит благодарить», — что Вы бы сделали, не окажись я здесь?       Шинобу позволяет на минуту отвлечься, и что-то сломанное скользит в её взгляде. Она неслышно вздыхает, а потом, собрав остатки спокойствия и вынужденного равнодушия, произносит:       — Скорее всего, этот мальчик сейчас бы был мёртв.       — Мёртв, — эхом от её голоса отвечает Гию, спуская заправленные рукава.       Ему приходилось видеть смерти близких, но чужих людей — никогда.       До этого дня он считал себя стоически хладнокровным по отношению к ним.       — Когда сталкиваешься с этим часто, начинаешь волей-неволей привыкать, — Шинобу опускает голову чуть ниже обычного, чтобы не было видно взгляд, — но всё хорошо, Томиока-сан. Этот ребёнок ещё поживет, и всё благодаря Вам.       Она удостоверяется в том, что он засыпает под воздействием лекарственных трав, меняет бинты на израненной груди (раньше Томиоке казалось, что с такими ранами долго не живут) и поднимается наконец с холодного пола, вставая рядом и не доставая даже по плечо.       — Неужели Вы испугались смерти? — заговорщески шепчет, привстав на носочки ради момента, — мы же всегда с ней бок о бок. Никогда не знаешь, какой день станет последним.       — Да, — он отвечает ровно и словно бы скованно, — не потерять себя в круговороте смертей и рождений, пожалуй, самое правильное, что мы можем сделать.       Шинобу с удивлением отстраняется. Она наверняка думает, какую бы ещё колкость выдать своему частому напарнику, но отчего-то молчит, задумываясь над его словами и напряженно молча. А что делать, если ты уже потеряна? Тишину между ними разрывает тихое движение раненого на кровати, заставляя мгновенно подорваться с места: рефлексы, приобретенные за долгие-долгие годы врачевания.       — И Вам удачи, Томиока-сан, — бросает она через плечо, на мгновение озаряя своей улыбкой тесное помещение. И её жест отчего-то кажется Гию глотком свежего воздуха — удивительно, что ещё остались люди, которые могут улыбаться. Фальшиво, наигранно, вымученно. Прекрасно, грациозно — в этом вся она. И он сделает всё, чтобы сохранить её улыбку до конца.