"В объятиях друг друга" (DLC)

Город за окном погрузился в глубокий вечер, укутанный тишиной и, тонкой пеленой дождя, струившегося по стеклам. В квартире царил уютный полумрак, нарушаемый лишь мягким островком света на кухне. Здесь, за столом, в лучах настольной лампы, сидела Аргемия. Она не просто находилась на кухне – она "дожидалась". В руках она перебирала отчеты на планшете, но взгляд чаще попадал в темное окно, отражающее ее спокойное, чуть утомленное лицо. Домашняя мягкость, редко появлявшаяся в ее рабочей жизни, сейчас была ей к лицу. Она сделала глоток травяного чая – теплого, успокаивающего – когда до слуха донесся едва уловимый, но знакомый до боли скрежет ключа в замке. Дверь приоткрылась бесшумно, и на пороге возник Кел. Он вошел с осторожностью человека, не желающего нарушить тишину, но его вид был красноречивее любых слов. Плечи безнадежно опущены, словно несли невидимую тяжесть. Лицо, обычно оживленное острым умом, сейчас было маской крайней усталости. Темные круги под глазами казались синяками, очки он снял и нервно потер переносицу, издав тяжелый, из глубины души вырвавшийся вздох. Весь его облик, каждая линия согнутой спины кричали: "Я выжат как лимон. До последней капли." Аргемия мгновенно отреагировала на звук. Отложив планшет, она встала и вышла в прихожую. Увидев его, ее сердце сжалось знакомой смесью нежности и тревоги. "Привет, дорогой," – ее голос был тихим, теплым, как свет на кухне. Она сделала шаг навстречу. Кел, не поднимая глаз, автоматически двинулся в сторону спальни, к желанному забвению сна. Его движения были замедленными, механическими. "Кел, подожди" – Аргемия мягко, но с неоспоримой настойчивостью остановила его, легонько коснувшись его руки. Ее пальцы почувствовали напряжение в его мышцах. "Ты должен поесть. Хотя бы немного. Я разогрею ужин, это быстро." В ее глазах читалась забота, подкрепленная знанием его привычек и упрямой непреклонностью – она знала, что ему это "нужно", даже если он этого сейчас не осознавал. Кел поморщился, зажмурился, будто свет лампы резал глаза. "Арго, милая... я так устал. Просто... спать. Завтра..." – его голос был глухим, прерывистым, слова спотыкались друг о друга. Он буквально клевал носом, стоя на месте. Но она не отпустила его руку. "Знаю, знаю, что устал," – ее голос был утешительным, но твердым. – "Но на пустой желудок спать – плохая идея, и ты это знаешь. Пять минут, и все будет готово. Пожалуйста?" Ее взгляд, полный любви и непоколебимой решимости, встретился с его усталым. Она знала его слабости и его силу, знала, как важно сейчас его немного поддержать. Кел замер на мгновение, борясь с соблазном просто рухнуть на кровать. Потом, сдавшись под напором ее заботы и собственного здравого смысла, который она разбудила, он кивнул, почти неощутимо. "Ладно... ладно, пять минут." Он позволил ей мягко подвести себя обратно на кухню, к столу. Тяжело опустился на стул, уперся локтями в столешницу и закрыл лицо руками, как бы пытаясь спрятаться от мира, от усталости, на несколько драгоценных секунд. Тихий стон вырвался у него, когда он почувствовал жесткость стула после долгого дня на ногах. Аргемия засуетилась без лишнего шума. Движения ее были быстрыми, отточенными хозяйственной привычкой. Через минуту перед Келом стояла тарелка с ароматной едой – что-то простое, сытное, домашнее. Рядом появился стакан с тем же травяным чаем, что пила она. Сама Аргемия села напротив, взяв свою чашку. Ее взгляд, устремленный на него, был наполнен теплом и легкой тенью беспокойства. Они виделись так редко в последнее время из-за их безумных графиков, что каждое совместное мгновение, даже такое уставшее, было на вес золота. "Ну как там, твоя конференция?" – спросила она тихо, стараясь не нарушать тишину кухни больше, чем необходимо. Легкая улыбка тронула ее губы. "Все прошло... нормально?" – она сделала едва уловимый акцент на слове, ставшем за год их личной шуткой, маской для любых сложностей. Кел начал есть медленно, почти машинально, словно пережевывание требовало невероятных усилий. Но с каждым куском в его глазах появлялось чуть больше осознанности, тело получало столь необходимую подпитку. "Нормально..." – вздохнул он, отпивая чая. – "Доклад приняли хорошо, вопросы были... ожидаемые." Он помолчал, собираясь с мыслями, потом поднял на нее усталый, но искренний взгляд. "А у тебя? Как твой день?" – ему действительно было важно знать, несмотря на собственную измотанность. Это было их правило, их связь – интересоваться друг другом, несмотря ни на что. Аргемия улыбнулась шире, отодвигая планшет подальше. "Тоже нормально," – ответила она, играя его же словом, их общим языком понимания. – "Подписала пару торговых соглашений, провела мозговой штурм по новому совместному экономическому проекту. Стандартный рабочий хаос." Ее тон был легким, почти шутливым, но в глубине ее глаз, в легкой тени под ними, Кел без труда прочитал ту же усталость от груза ответственности, что лежала и на его плечах. Родственные души, измотанные, но все еще теплящие огонек дома в этой тихой кухне поздним вечером. Аргемия наблюдала, как Кел медленно, но верно опустошал тарелку. Цвет постепенно возвращался к его щекам, взгляд становился менее стеклянным, хотя глубокие тени усталости под глазами никуда не делись. Когда он отодвинул пустую тарелку и с облегчением откинулся на спинку стула, сделав последний глоток травяного чая, в его позе появилось что-то от того прежнего Кела – не выжатого лимона, а человека. "Лучше?" – спросила она мягко, вставая. Ее вопрос касался не только еды. Кел кивнул, слабая, но искренняя улыбка тронула его губы. "Значительно. Спасибо, Арго. Ты, как всегда... права была." "Я всегда права в вопросах твоего желудка и сна," – парировала она с легкой, игривой укоризной в голосе, уже открывая буфет. Ее пальцы безошибочно нашли то, что искали: бутылку их любимого красного вина – не слишком вычурного, но с глубоким, теплым вкусом. Бутылка затихла где-то в глубине шкафа после их последней редкой спокойной вечеринки вдвоем. Она поставила на стол два изящных бокала – подарок от Эсры для Аргемии. Звук льющегося вина – густого, бархатистого – наполнил тишину кухни уютным шелестом. Аргемия налила по чуть-чуть, ровно столько, чтобы согреть, а не усыпить окончательно. "Для... снятия остатков стресса?" – предложила она, протягивая бокал Келу. В уголках ее глаз затаилась полуулыбка, смесь заботы и легкого кокетства, понятного только ему. Кел принял бокал, его пальцы на мгновение обвили ее руку в благодарном жесте. "Спасибо." Он поднес бокал к носу, вдохнул знакомый аромат – ягоды, дуб, что-то чуть пряное. Сделал небольшой, осмысленный глоток, закрыл глаза, позволяя теплу и вкусу разлиться по усталому телу. Когда он открыл глаза, его взгляд, устремленный на нее сквозь темно-рубиновую глубину вина, стал другим. Усталость никуда не делась, но ее сменила глубокая задумчивость, насыщенная теплом и какой-то смиренной благодарностью. "Знаешь, Арго..." – начал он тихо, голос все еще слегка хриплый, но уже обретший больше связности. Он поставил бокал, его взгляд блуждал где-то между ее лицом и отражением кухонного света в вине. "Если бы мне... скажем, восемь лет назад... какой-нибудь всезнайка сказал, что я буду вот так... сидеть на кухне... пить приличное вино с инопланетянкой... пока ты, моя возлюбленная..." Он покачал головой, и на его губах расплылась настоящая, чуть изумленная улыбка. "Я бы, наверное, счел этого пророка либо сумасшедшим... либо самым дерзким провидцем во Вселенной. Или просто очень плохо пошутившим." Аргемия рассмеялась. Легко, звонко, от души. Этот смех был редким подарком в их загруженные будни, звуком чистого счастья. "О, поверь мне, дорогой, я бы точно встала в очередь, чтобы дать пощечину этому пророку за такую несусветную ложь!" – воскликнула она, все еще смеясь, ее глаза сияли. Она покачала головой, глядя на него с безграничной нежностью и легкой ностальгией. "Я бы никогда не поверила, что этот... этот угрюмый парень, который бегал как таракан по всей обсерватории, станет для меня самый любимым и близким существом. Кел усмехнулся в ответ, но в его усмешке не было былой колкости, только самоирония и глубокая признательность судьбе. Их взгляды встретились через стол. Не требовалось слов. В этом молчаливом контакте отразилось все: годы борьбы и побед, преодоленные пропасти недоверия и страха, горечь потерь и радость обретения. Общее прошлое, сплетенное из боли и надежды, и тепло настоящего, такого хрупкого и такого прочного. Аргемия протянула руку через стол. Ее пальцы коснулись его руки, лежавшей рядом с бокалом, а потом мягко переплелись с его пальцами. Ее прикосновение было якорем, обещанием. "Но знаешь, что самое главное во всей этой... немыслимости?" – прошептала она, ее голос внезапно стал тише, интимнее, предназначенным только для него. Исчезла ирония, осталась лишь чистая, сокровенная радость. "Что завтра. Наконец-то. Начинаются "эти самые" две недели. Никаких конференций. Никаких соглашений. Никаких докладов или мозговых штурмов." Ее глаза сияли, как звезды. Кел сжал ее пальцы в ответ. Усталость в его глазах, та самая, что казалась непробиваемой час назад, начала таять, уступая место глубокому, почти болезненному облегчению и такому желанному предвкушению. Он поднес ее руку к губам, коснулся костяшками пальцев легким поцелуем. Голос его был низким, насыщенным эмоциями, когда он ответил: "Это звучит... – он сделал паузу, подбирая слово, и нашел единственно верное, – ...идеально. Просто... абсолютно идеально." Тишина, опустившаяся после его слов, не была неловкой. Она была наполненной. Наполненной вкусом вина на губах, теплом соединенных рук, эхом смеха и шепота, и огромным, светлым обещанием завтрашнего дня, который наконец-то принадлежал только им. Родственным душам, нашедшим в этой тишине и в этом тепле свой настоящий, выстраданный дом. Слово "идеально" повисло в воздухе, насыщенные обещанием и теплом выпитого вина. Они допивали свои бокалы не спеша, маленькими глотками, растягивая момент. Теперь уже не было нужды заполнять тишину речью. Она была комфортной, живой – наполненной их присутствием, редким синхронным дыханием, тиканьем старых часов в гостиной и, возможно, мягким шорохом дождя за окном. Они просто сидели, их пальцы все еще переплетены на столе, взгляды иногда встречались, обмениваясь молчаливым пониманием и усталым счастьем. Когда бокалы опустели, это был не сигнал к окончанию, а естественный переход к следующему, не менее важному ритуалу. Аргемия встала первой, легким движением собрала бокалы и свою тарелку. Кел, словно отозвавшись на невидимый импульс, поднялся следом, взяв свою тарелку и пустой стакан из-под чая. Кухня на мгновение ожила тихими звуками их совместного движения. Шипение воды в раковине, мягкий стук посуды, аккуратные движения Кела, ополаскивающего тарелки перед тем, как передать их Аргемии у посудомоечной машины. Без лишних слов, с легкими касаниями локтей или плеч, когда они двигались в ограниченном пространстве. Для них это был не быт, а еще одно доказательство их "мы", маленькое совместное свершение перед отходом ко сну. Ритуал завершения дня, очищения не только посуды, но и накопленного напряжения. Через несколько минут кухня погрузилась в полумрак, и они направились в спальню. Здесь царила своя, особая тишина – приглушенная, обволакивающая. Процедура подготовки ко сну прошла в молчаливом, почти медитативном понимании. Шуршание одежды, плеск воды в ванной, щелчок выключателя. Движения были экономными, берегущими последние силы. Кел рухнул на кровать первым. Это не было падением, скорее – растворением в мягкости матраса. Он глубоко, с облегчением вздохнул, повернувшись на бок лицом к центру кровати, его тело мгновенно обмякло под тяжестью накопившейся усталости. Веки сомкнулись, дыхание почти сразу начало выравниваться, становиться глубоким и медленным. Аргемия, закончив свои нехитрые приготовления, прилегла рядом. Она не просто заняла свое место – она вписалась в пространство рядом с ним, как ключ в замок. Осторожно, чтобы не потревожить его погружение в сон, она придвинулась вплотную к его спине. Ее рука мягко обвила его через грудь, ладонь легла плашмя на его живот, чувствуя под пальцами ритм его дыхания и тепло кожи сквозь тонкую ткань пижамы. Спиной она прижалась к его боку, ища и находя уют в этом контакте, в его надежной спине, в знакомом запахе его кожи, смешанном с ароматом чистых простыней. Ее нос уткнулся в его плечо, в ложбинку между лопаткой и бицепсом. "Спокойной ночи, мой ученый," – прошептала она в темноту, слова были едва слышны, больше дыханием, чем звуком. Губы чуть коснулись его плеча. Кел не ответил словами. Он был уже на грани, в преддверии глубокого сна. Но его тело откликнулось. Его рука, лежавшая поверх одеяла, медленно нащупала ее руку, обнимающую его. Его пальцы накрыли ее пальцы – не сжимая, а просто прикрывая, утверждая связь. Затем он потянул одеяло повыше, накрывая их обоих до плеч этим теплым коконом. И только тогда, уже почти в бессознательном состоянии, бормотание прорвалось сквозь сонные глубины, обрывочное и нежное: "Спокойной... ночи... моя... звездная..." Дыхание его окончательно выровнялось, став глубоким, мерным, убаюкивающим. Аргемия, чувствуя под ладонью успокаивающее движение его живота на вдохе и выдохе, слушая этот знакомый, родной звук его сна, ощущая всем телом его тепло и тяжесть расслабленных мышц, позволила себе отпустить остатки дневного напряжения. Усталость, отодвинутая вином и разговором, теперь накрыла ее мягкой, невесомой волной. Она прижалась чуть крепче, ее собственное дыхание начало синхронизироваться с его. Запах его плеча, звук его сердца где-то под ухом, ощущение безопасности в его объятиях, пусть даже он спал – все это было ее якорем. Сознание поплыло, мысли растворились. Уткнувшись носом в его плечо, Аргемия быстро, легко и глубоко заснула, унесенная течением покоя, который они нашли только здесь, в этих объятиях, в этой тишине, в этой общей постели. Мир сузился до точки их соприкосновения, где царили тепло и безмятежность.

***

Сон как сладкая передышка после долгого напряжения. Он видел себя и Аргемию. Они гуляли в парке, знакомом и уютном. Солнце светило мягко, листва шелестела на легком ветру. Аргемия смеялась, ее рука была теплой в его руке. Кел чувствовал редкое, глубинное спокойствие. Его ученый ум, всегда настороже, отметил странную деталь: все было идеально. Слишком яркие цвета, слишком бесшумные птицы, слишком ровные тропинки. Ни пылинки, ни соринки. Мир, лишенный естественного хаоса. Именно в этот момент, когда его бдительность, притупленная идиллией, все же зашевелилась, он мельком уловил движение за деревьями. Миг – и оно исчезло. Но Кел увидел. Синий отблеск. Чистый, неестественный, как свет голографического проектора. Он замер, сердце пропустив удар. Аргемия, не заметившая ничего, потянула его дальше. "Показалось", – пробормотал он себе, стараясь вдохнуть спокойствие парка обратно в легкие. Но тень сомнения уже легла на душу. Они шли дальше, но ощущение не покидало. Парк начал меняться. Сначала едва заметная дымка появилась между деревьями, будто легкий утренний туман. "Странно, стало туманно", – заметил Кел, остановившись. Аргемия обернулась, ее лицо было ясным, без тени беспокойства. "Тумана? Ничего нет, солнышко же," – ответила она с легкой улыбкой, сжимая его руку. Ее слова не совпали с реальностью сна. Ледяная струйка страха пробежала по позвоночнику Кела. Она не видит? Туман сгущался с неестественной скоростью, превращаясь из дымки в плотную, молочно-серую стену. Он заволакивал деревья, тропинку, солнце. Аргемия, шедшая в шаге впереди, стала терять очертания. "Арго?" – позвал Кел, голос предательски дрогнул. Он потянулся к ней, но его пальцы схватили лишь холодную, липкую влагу тумана. "Арго!" – крикнул он отчаяннее, но ответа не было. Только гулкое эхо и нарастающий звон в ушах. Паника, острая и животная, сжала горло. И тогда туман перед ним схлопнулся, отступив на шаг, оставив Кела стоять на маленьком островке видимости. А перед ним, там, где только что была Аргемия, стояла Она! Синяя. Ее кошачье лицо светилось холодным синим сиянием в серой мгле, цифровые глаза были неподвижны и пусты. Кел попытался отшатнуться, крикнуть, броситься на поиски Аргемии – но его тело не слушалось. Невидимые путы сковывали мышцы, приковывали к месту. Он мог только смотреть, сердце колотясь в груди с такой силой, что казалось, вот-вот разорвется. "Привет Келл... давно не виделись," – произнесла Синяя. Ее голос был знакомым – голосом Керфур, – но лишенным привычной теплоты . Ровный, металлический, как скрежет шестеренок. Он резал слух. "Не хочешь прогуляться? Со старой подругой?" Ее голова наклонилась набок, неестественно, как у сломанной куклы. Кел хотел закричать "Нет!", но челюсти были стиснуты. Он не мог даже покачать головой. И тогда он пошел. Не потому что хотел. Его ноги, предательски послушные, сами шагнули вперед, вслед за медленно отступающей в туман Синей. Каждый шаг давался с невероятным усилием воли, которая билась в клетке паралича. Они шли сквозь серую пустоту, где не было ни земли под ногами, ни неба над головой. Синяя шла впереди, ее синий силуэт был единственной точкой отсчета в этом безвременье. Кел чувствовал, как холодный пот стекает по спине, как судорога сводит мышцы от напряжения. Его дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Он ждал удара в спину, ждал, что она обернется с оскалом Красного Черепа, ждал, что из тумана вынырнут изуродованные тени. "Все в порядке, Келл," – доносился ее металлический голос сквозь вату страха, не оборачиваясь. "Все... нормально. Совсем скоро. Совсем скоро все станет... понятнее." Каждое слово "нормально" звучало как насмешка, как зловещее предзнаменование. Чем дальше они шли, тем сильнее сжималось кольцо паники вокруг его горла. Он видел, как пальцы Синей сжимаются и разжимаются, как будто пробуя силу. Он знал – вот она сейчас обернется. Вот сейчас случится ужас. Его разум метался, ища выход, слабое место в невидимых путах, кричал беззвучно. Аргемия! Где Аргемия?! Он напряг все силы, пытаясь сломать паралич, хотя бы повернуть голову, чтобы увидеть, не появилась ли она, не пришла ли на помощь... И в этот момент предельного напряжения, когда он почти ощутил, как путы дрогнули, Синяя резко остановилась и начала медленно, с нечеловеческой плавностью, поворачиваться к нему. Ее синий свет залил его лицо, слепя. На ее дисплее уже не было нейтральной маски. Там мерцало, набирая резкость, нечто ужасное... Он зажмурился от ослепительного синего света, вжимая голову в плечи в тщетной попытке защититься. Давление в ушах нарастало, превращаясь в оглушительный вой. И когда он, не выдержав, вновь открыл глаза – всё изменилось. Серый туман и парк испарились. Вместо них он стоял в знакомой, до боли знакомой тесноте. Старый диван с выцветшей обивкой. Окно с видом на тусклый фонарь за мокрым стеклом. Запах пыли и затхлости. Его однушка в Сиере, в которой он жил. Синяя сидела в кресле, вплотную к дивану, ее синее свечение отбрасывало зловещие тени на обшарпанные обои. Ее цифровые глаза были прикованы к нему. "Садись, Келл. Не стой как гость, это же твой дом." Его тело снова предало его. Ноги сами подогнулись, и он рухнул на диван слева от спящей Аргемии, между ними. Пружины скрипнули под его весом. Он был зажат между спящей любовью и цифровым кошмаром. "Между прочим, я по тебе скучала по," – продолжила Синяя, ее голос имитировал задушевность, но звучал как скрежет ржавых шестерен по стеклу. Она наклонилась чуть ближе, синее свечение ее головы ослепляюще ярким пятном в полумраке комнаты. Иногда, в пульсации света, ее металлический корпус на мгновение казался не пластиком и сталью, а чем-то влажным, органическим, как плоть под рентгеном. "Помню, как ты там ютился. Как маленький зверек, загнанный в угол. Каждый шорох заставлял тебя вздрагивать. В каждой тени ты видел предателя." Она сделала паузу, сияние ее "лица" пульсировало ритмично, как сердце. "Помнишь, когда ты второй раз приехал? После того, как понял, что я… жива в железе?" Ее голос стал гулким, как эхо в пустом черепе, но с металлической каплей яда. "Притащил этот жалкий матрас. Бросил его на пол. И сказал мне: 'Тебе же нужно место для сна'." Она внезапно замолчала, ее цифровые зрачки сузились до щелочек. "А помнишь его? Того, кто искал твою кошечку?" Голос стал шепотом, полным зловещего удовольствия. "Владыка. Его сладкий крик, когда я... перезагружала его системы. Когда его плоть встретилась с моим ножом? Он кричал так... мелодично. Жаль, что этого не видел." Она издала звук, который должен был быть смехом – резкий, роботизированный треск, лишенный всякой радости, только холодная жестокость. "Ха-ха-ха!". Одновременно с эти ее рука с мертвенной плавностью поднялась. Металлический палец, холодный как лед, коснулся его шеи. Не прикосновение – это был контакт лезвия, тупого и неумолимого. Она провела им по его коже, от ключицы к челюсти, медленно, оставляя воображаемую царапину. "После тебя... было так скучно," продолжила она, голос вдруг став томным, но от этого лишь страшнее. "Твои замены... восемь штук. Хлипкие. Ломались слишком быстро. Не умели бояться... правильно. Не умели надеяться. Совсем не о чем." Палец-клинок остановился у его сонной артерии, слегка надавив. "Жаль, что тогда... помешали. Твоя красная... жалкая копия меня настоящего друга . И твоя кошечка. Мы могли бы... наслаждаться. Долго. Очень долго." Ее голос стал мечтательным, жутким в своей неестественности. "Представь... Вечная агония. Вечный страх. Вечное ожидание конца... который всегда близок, но никогда не наступает. Идеальная петля. Для тебя... для нее... для всех." Синий свет в ее глазах вспыхнул ярче, почти ослепительно. "Это было бы... красиво. Она резка встала "Ладно, мне сейчас нужно отойти, поэтому не шали, милый." Келу было не до смеха. Его взгляд, полный ужаса и мольбы, устремился к Аргемии. Просто спит. Она просто спит. Это сон. Это кошмар. Ему удалось, превозмогая невидимые путы, чуть повернуть голову к ней, чтобы лучше видеть ее лицо, ее шею... Кровь. Его мир рухнул в одно мгновение. То, что он принял за тень от воротника пижамы или складку ткани, было... разрезами. Глубокими, зияющими. Шея Аргемии была исполосована, как будто ее резали тупым лезвием снова и снова. Горло – перерезано. Артерии – зловеще зияли темными провалами. И по всему этому ужасу, впиваясь в плоть, обвивая шею, как змея, была натянута тонкая, блестящая леска, уходящая вглубь ран. Кровь, темная и густая, сочилась из ран, пропитывая ткань пижамы, стекая на диван. Мирный сон на ее лице теперь казался жуткой маской смерти. "Нннн... Ааарг..." – попытался выдавить из себя Кел. Но связки не слушались. Только беззвучный шепот, пузырящийся слюной и слезами, вырвался наружу. По его лицу текли горячие струи. Нет. Нет, нет, нет! Звёздочка моя... Моя любовь... НЕЕЕТ! Его внутренний крик разрывал череп, но тело оставалось скованным, лишь мелкая дрожь сотрясала его. Он не мог дотронуться, не мог помочь, не мог даже закричать. Он мог только смотреть на это невыносимое зрелище, чувствуя, как душа рвется на части. "Ха-ха-ха!" – снова раздался леденящий душу роботизированный хохот. Синяя вернулась. Ее движения были плавными, нечеловеческими. Она подошла к дивану, к бездыханному телу Аргемии. "Ну что, Кел? Скажи же," – ее голос был сладок, как яд. "Красивое ли это зрелище?" Она наклонилась. Ее металлические пальцы с мерзким хрустом впились в волосы Аргемии и... вырвала. Не просто голову. С хрустом ломающихся позвонков, с отвратительным звуком рвущихся тканей и сухожилий, она вырвала голову Аргемии вместе с куском позвоночника. Кровь хлынула фонтаном, забрызгав потолок, стены, лицо Кела. Теплая, липкая, с запахом смерти. Синяя держала окровавленный трофей перед его лицом. Глаза Аргемии были пусты и застыли в немом ужасе. "Вот твоя 'звёздочка'," – прошипела Синяя. И бросила голову к его ногам с глухим стуком. Кровь забрызгала его босые ступни. Потом она вытянула руку. В воздухе, словно из ниоткуда, материализовался длинный, узкий нож, с тусклым лезвием, казавшимся черным в синем свете. Синяя медленно пошла к нему, постукивая острием ножа по ладони. Каждый шаг отдавался в его черепе ударом молота. Паника достигла апогея. Двигайся! ДВИГАЙСЯ! – бешено кричал его разум, но тело не слушалось. Она остановилась, на расстоянии вытянутой руки. Ее синее свечение заливало его слепящим светом. И – набросилась. Неожиданно, стремительно, как змея. Кел попытался отпрянуть – тщетно. Ее свободная рука со стальной силой схватила его за плечо. Первый удар ножом пришелся в колено. Раздался жуткий, влажный хруст ломающейся кости. Дикая, нечеловеческая боль пронзила его, но крик застрял в горле, вырвавшись лишь хрипом. Второй удар – второе колено. Его ноги превратились в кровавое месиво, он рухнул на пол, рядом с головой Аргемии. Синяя наклонилась. Холодное лезвие ткнулось ему в плечо, потом резким, пилящим движением... отделило руку. Боль была запредельной, белой, выжигающей сознание. Его отрубленная рука лежала рядом, пальцы еще дергались. Он лежал на спине, искалеченная туша, залитая собственной кровью и кровью Аргемии, глядя в сияющее цифровое лицо чудовища. Синяя встала над ним, ногами по обе стороны его туловища. И начала колоть. Раз. Нож вошел чуть ниже ключицы. Два. В живот. Три. Четыре. Пять. Каждый удар сопровождался хлюпающим звуком и новой волной адской боли. Шесть. Семь. Ребра. Восемь. Девять. Легкое. Десять. Одиннадцать. Кровь хлестала, заливая пол, брызгая на ее металлический корпус. Двенадцать. Кел уже не чувствовал боли. Только ледяной холод и абсолютную пустоту. Его зрение затуманивалось, но он все еще видел ее, видел жуткое синее свечение. Синяя опустилась сверху, усевшись ему на грудь, как на трон. Она наклонила свое кошачье лицо к его уху. И ее голос, тихий, монотонный, лишенный всего человеческого, начал нашептывать, заполняя его умирающее сознание: "Конец близок... Конец близок... Конец близок... Конец близок... Конец близок... Конец бли..." Кел вскакивает на кровати не с хриплым вдохом, а с беззвучным воплем, застрявшим в перекошенном горле. Глаза, неестественно широко раскрытые, залиты диким, животным ужасом. Он видит не знакомую спальню, а залитую кровью квартиру в Сиере, жуткое синее свечение, дергающиеся пальцы отрубленной руки у его ног. Его тело бьется в конвульсиях, сотрясаемое остаточной болью от сломанных колен, отсеченной руки, двенадцати ножевых ран. Он весь покрыт ледяным, липким потом, который пахнет не просто страхом, смертью. Дыхание не просто прерывистое – это предсмертные хрипы, свист и клокотание в груди, словно легкое проткнуто. Он инстинктивно хватается левой рукой за правое плечо, где во сне не стало руки, пальцы впиваются в целую плоть, ища культю. Правой ладонью он давит на шею, проверяя, нет ли там лески, нет ли зияющей раны. Он абсолютно не понимает, где находится. Реальность и кошмар сплелись в один клубок ужаса. Аргемия просыпается мгновенно. "Кел? Кел, что случилось?" – ее голос тихий, но четкий, спокойный, незыблемый. Якорь, брошенный в бушующее море его паники. Ее глаза сканируют его – дрожь, пот, безумный взгляд, судорожные движения рук. Она видит всю глубину только что пережитого им ада. Кел не отвечает. Он смотрит сквозь нее, в пустоту. Тело его напряжено до предела, мышцы каменные, будто все еще борется с невидимыми путами или ожидает новых ударов. Он все еще там, в той комнате, под телом Синей, слыша шепот "Конец близок..." Осторожно, она кладет руку ему на плечо – на то самое, которое он сжимал, ища отсутствующую руку. Он вздрагивает всем телом, как от удара током, но не отдергивается. Тогда она медленно, давая ему несколько секунд, чтобы ощутить ее присутствие, обвивает руками его шею и плечи. Не просто обнимает – притягивает его к себе с силой, в крепкие, защищающие, неразмыкаемые объятия. Она прижимает его голову к своему плечу, гладит дрожащими, но уверенными пальцами его взмокшие от пота волосы, затем спину, чувствуя под ладонью судорожные вздрагивания мышц. Она шепчет не слова утешения, а просто звуки, колыбельные для израненной души: "Тсссс… все хорошо… я здесь… я с тобой… " Ее дыхание ровное, теплое – контраст кошмару. Именно в этот момент, когда ее ладонь лежит у него на шее (на целой, неразрезанной шее!), а щека прижата к его виску, она чувствует влагу. Не пот. Это слезы. Не просто тихие и горькие – это беззвучные рыдания, сотрясающие его тело, поток отчаяния и немыслимой боли. Ее сердце разрывается от сострадания. Она чувствует, как ее ночная рубашка промокает от его пота и слез. Она продолжает держать его, не ослабляя объятий ни на йоту, продолжая шептать и гладить. Постепенно, очень постепенно, его судорожная дрожь начинает стихать. Железное напряжение в мышцах спадает, сменяясь дрожащей, опустошенной слабостью. Его дыхание становится глубже, но все еще срывается на всхлипы, прерывистое, как у ребенка. Он начинает осознавать: ее запах – теплый, родной, ее запах, смешанный с ароматом чистых простыней. Тепло ее тела, живое и настоящее. Мягкую ткань ее пижамы под его щекой. Его руки, до этого беспомощно сжатые в кулаки или впившиеся в собственное тело, медленно, неуверенно разжимаются. Левая рука (целая! обе руки целы!) поднимается и сжимает ее спину. Потом правая. Он вцепляется в нее как в спасительный плот, как в единственную твердыню в рухнувшей вселенной, его пальцы впиваются в ткань ее рубашки. Чувствуя, как его хватка становится осознанной, а не инстинктивной, она ослабляет свое объятие, но не отпускает. Ее губы касаются его виска, где кожа еще соленая от слез. "Кел? Ты со мной?" – спрашивает она тихо, почти беззвучно, только для него. Глубокий, сдавленный, разбитый вздох вырывается из его груди. Его лицо все еще прижато к ее плечу, укрываясь. Его голос, когда он находит в себе силы заговорить, хриплый, разбитый, прерываемый рыданиями: "Сон... Проклятый... сон... Синяя... Сиер... Квартира... Она... она была там... С тобой... Ты... ты спала... А она... шея... кровь... леска..." Он задыхается, не в силах выговорить ужас целиком. "Потом... она... голову... нож... Мои ноги... рука... колола... колола... 'Конец близок'... Она шептала..." Он замолкает, захлебываясь слезами и стыдом, не в силах сдержать. Аргемия не говорит банальных "Это всего лишь сон". Она знает. Знает, что это реальны в его памяти, что боль от тех ран, которые он чувствовал, жива. Знает Синюю. Знает Через что они прошли. Она просто крепче прижимает его, физически ощутимо, всем своим существом. Ее рука скользит вверх, касается его шеи – целой, невредимой, теплой. "Я здесь," – говорит она твердо, неоспоримо. "Я цела. Смотри, цела. Я никуда не делась. Мы в безопасности. В нашей постели. Вместе." Она повторяет это снова и снова, как мантру, пока его дыхание не выравнивается окончательно, а последние судороги не покидают его тело. Она гладит его по голове, по спине, чувствуя, как под ее ладонью уходит ледяной ужас, сменяясь истощением. Спустя десять долгих минут напряжение окончательно спало. Дрожь утихла, дыхание Кела стало глубже, хотя и все еще неровным, прерываемым глубокими, влажными вдохами. Он обмяк в ее объятиях, тяжелый и бесконечно уставший, его пальцы лишь слабо сжимали ткань ее рубашки. "Воды," – прошептала Аргемия не вопросом, а утверждением, чувствуя сухость его дыхания и липкость кожи. Она осторожно освободилась, поддерживая его спину, пока он не оперся на подушку. Его глаза, запавшие и красные от слез, смотрели на нее смутно, но уже не сквозь нее. "Я сейчас." Пока она шла по темному коридору на кухню, в голове Аргемии, как эхо, звучали его сдавленные слова: "Сиер... Квартира... Она... шея... кровь..." Холодная волна прокатилась по ее спине. Кошмары были не новы. Но в последнее время... слишком часто. Слишком ярко. Слишком жестоко. Казалось, каждую ночь его разум возвращался в ту обсерваторию, в ту квартиру, к тому железу, пропитанному вирусом. Работа? Да, он погружался в проекты с головой, особенно перед этой конференцией. Но это было больше, чем стресс. Это было незаживающее ранение души. На кухне, при тусклом свете ночника, она наполнила стакан прохладной водой. Зеркальная гладь воды отражала ее озабоченное лицо. Полгода. Последние полгода его сон редко длился дольше пяти часов. Чаще – три-четыре. Бывали ночи, когда он просто лежал с открытыми глазами в темноте, а утром делал вид, что все в порядке. Его организм работал на адреналине и упрямстве, но ресурсы были не бесконечны. Этот кошмар... он был закономерным итогом. Эти две недели отпуска – священные. Она должна была помочь ему вырваться из этого порочного круга. Вернуть ему хотя бы подобие нормального человеческого сна. Не для себя. Для него. Чтобы его глаза не горели лихорадочным блеском усталости, а тени под ними не напоминали синяки. Она вернулась в спальню. Кел сидел, прислонившись к изголовью, его плечи были безнадежно опущены. "Пей медленно," – мягко сказала Аргемия, подавая стакан. Он взял его дрожащими руками, сделал несколько осторожных глотков, потом еще, жадно. Видно было, как прохлада воды приносит облегчение, немного проясняя взгляд. Цвет медленно возвращался к его щекам, замещая мертвенную бледность. Поставив пустой стакан на тумбочку, Аргемия села рядом, повернувшись к нему. Она взяла его руку в свои, ее пальцы нежно обвили его костяшки, все еще холодные. "Кел," – ее голос был тихим, но твердым, полным любви и непреклонной заботы. – "Тебе нужно спать. По-настоящему. Не три часа. Не вполглаза. А спать." Она посмотрела ему прямо в глаза, ловя его ускользающее внимание. "Эти две недели... они наши. Никакой работы. Никаких докладов. Только сон. И покой. Обещаешь попробовать?" Он задержал взгляд на ее лице, на глазах, полных тревоги и решимости за него. Губы его дрогнули. Потом он кивнул, медленно, с огромной усталостью во всем существе. "Да..." – выдохнул он, и это слово было больше похоже на стон, на признание поражения в борьбе с самим собой. Голос его был беззвучным шепотом, лишенным сил. "Сейчас... усну..." Он уже клевал носом, голова бессильно склонилась к плечу, веки сомкнулись под невыносимой тяжестью физического и эмоционального истощения после кошмара. Аргемия быстро погасила свет. Она легла рядом, но не просто устроилась. Она притянула его к себе, обвив руками с новой силой, как живой щит. Одной рукой она крепко обнимала его за плечи, прижимая к себе, а ладонь другой руки легла ему на грудь, поверх сердца, чувствуя под пальцами его ослабевший, но ровный ритм. Его голова покоилась у нее на плече, дыхание уже становилось глубже, тяжелее, погружаясь в бездну настоящего, а не кошмарного сна. Она прижалась щекой к его волосам, все еще влажным от пота, и закрыла глаза. Они засыпали медленно, в полной тишине, нарушаемой лишь их синхронизирующимся дыханием и далеким шумом дождя за окном. Двое родственных душ, сплетенных воедино против тьмы прошлого, в тепле и безопасности их настоящего дома. Аргемия мысленно наметила план на завтра: никаких будильников, только сон, столько, сколько потребуется. И тишина. Только тишина и он рядом. Последнее, что она почувствовала перед тем, как сон накрыл и ее, было глубокое, спокойное движение его груди под ее ладонью и его расслабленный вес, доверчиво отданный ей.