Часть 9. Желтая сволочь.

       Люди подсели на пластинки почти так же плотно, как на дурман, когда тот продавался в аптеках. Они слушали оперу, хоровое пение, появлялись раз за разом эстрадные исполнители. Все музыканты, через столь неописуемую технологию, воспринимались, точно ангелы. И это шипение… Возможно, спустя годы, все посчитают, что оно — ничто иное, как плохое качество записи. Тогда же думалось, иначе быть не может. Куда лучше? Без лишнего, как воочию! Таким образом, граждане все больше приобщались к сему искусству. Малоизвестные артисты, благодаря продвижению в мире технологий, тоже сумели обрести свое место под солнцем. Конечно, и Собакин надеялся попасть в их ряды.        Он, вместе с Бухариным, последние дни работал много. Выбор стоял пред тем, чтоб остаться со светом, пищей, и остальными человеческими нуждами, или же развлекаться. Ясно, что ему приходилось, буквально, искать себе на пропитание. Шофранка, кстати сказать, держалась молодцом — танцевала спокойно, топлес ее не видали. Не позволяла себе в рабочем пространстве приближаться к сожителю, проводя время зачастую в кругу коллег. Он же, словно сторож, наблюдал за тем, как себя подает, не позволяет ли чего лишнего. Странно, им было чего обсудить, только в кабаре избегали любого контакта. Нил все так же любил посидеть, подымить, выпить, пообсуждать людей. Соседка не видела в этом досуге ни радости, ни интереса, но Собакин так отдыхал от всего, чего напрягало.        Напрягало многое, начиная от вечного желания чем-то заняться, с кем-то сдружиться, до утомительных записей. Осуществление мечты с грампластинкой, надо сказать, оказалось достаточно мучительным. Нельзя было ошибаться, уж больно накладно выходит. Все старались, а Нил попутно знакомился с новшествами. Надо было видеть, как он с изумлением глядел на пластинку, кою доставали из воды, ставили под иглу. Он не понимал даже того, как работает фотоаппарат. Чего уж говорить о граммофоне?        Дожидался день, когда лицо его будет взаимосвязано с музыкой, со своей эпохой, будет увековечено, тяжко. Казалось, еще жить и жить, прежде чем наконец получить итог всей проделанной работы. Ставил крестики в календаре, да печально вздыхал. Но как-то, совсем неожиданно, часы с минутами тоски полетели больно быстро. Случилось горе.        Нил прекрасно знал, что труд его некогда приятельниц опасен со всех сторон. Этому было подтверждение и тогда, встретив одну из них в монастыре. Правда, до поры до времени, тема жестокости богатых, но невоспитанных людей, не всплывала в его подсознании.        Мы помним, что уж очень Собакин желал получить письмо, когда был еще послушником (в дальнейшем — монахом), но никто не писал. Надеялся, что кто-нибудь поинтересуется о жизни, а тот, вложив душу, будет долго строчить ответ. И лишь спустя два года такое случилось. Удивительно, но послание было не лучшего характера. «Смею надеяться, что это письмо в нужных руках. Как-то раз, осенью, в объятьях сна, мне виделось, будто нечто черное закрывает луну. Виденье мое было настолько живым, словно я встала с кровати, и эту красоту увидала. Когда же я проснулась, спустя пару дней было затмение! Выходит, это предсказание? Я не поверила в свои способности к мистике, на несколько лет позабыв о случившемся. Но вот беда! Недавно, в ночи ко мне приходили страшные картины. Сижу я, значит, в детской комнате Семы, жду, пока его мать закончит дела. Хочу сказать, что такую роль я уже выполняла не единожды, но все же, это не воспоминание. Так что, суть вот в чем: слышу крики, плачь. Оставив ребенка, я, сломя голову, полетела к спальне. В комнате было темно, но имелась возможность разглядеть одну мужскую фигуру. Незнакомец оттолкнул меня, ринулся к выходу. Я за ним не понеслась, поставив в приоритет Машу. Моему взору пристало ужасное… Лицо в крови, неестественный взгляд куда-то вдаль, и приподнятые, точно замершие, брови. Руки походили на две ветки сухого дерева, а тело еще было теплым. Как только пришло ко мне осознание — сон оборвался. Очнулась в холодном поту, со слезами на глазах и ощущением чужого присутствия. Вскоре не стало моей горячо любимой подруги. Для меня это та утрата, которую я никогда не смогу возместить. Она пусть и была резкой, но всегда честной. Мне жаль настолько, как словами не передать. Погиб самый близкий для меня человек! Всякое живое знает каково это. Думаю, не мне тебе объяснять. Надеюсь так же, Нил, что ты дочитал до этого момента, не отбросив мои муки в письменном виде. Извини, пишу на эмоциях.» Лист был существенно помят, местами имелись округлые, несколько выпуклые, размытости. Вероятно, действительно писала, оплакивая погибшую. «Ее задушил, предположительно, один из клиентов. Тех ужасов, что мне виделись, на счастье, не было, но итог один. Смерть. Я так полагаю, это не было преднамеренным убийством — излишний порыв страсти. Не было у нее врагов. Итак, от лучшей дамы, которую мне удалось в этой жизни повстречать, осталось дите. Это твой сын, всем известно. Я не буду сетовать, не стану просить чего-то. Дом сирот находится на ковалихе. Что делать с таковыми знаниями решать только тебе. Ни к чему не призываю, но думаю, что имеешь право знать. Постскриптум. Не надо считать меня плохим человеком, коли помочь Семе не в состоянии. Надеюсь помнишь, что для меня новая жизнь началась. В ней у меня нет легкодоступных денег, но зато есть честь. Да и мне не дадут его на усыновление. Хотя у тебя подтверждения отцовства нет, но, как я считаю, шансов побольше моего. Пиши на тот же адрес, если чего. Видать, погорячилась я, сказав, что никогда не свидимся. Если с ребенком все получится — не мало еще повидаемся. А так, вестимо, если желаете, заходите на чай. Галя.»        Очень тоскливо было получить такое письмо. Нил, сидя у тлеющих и трещащих в камине угольков, прочитал его пару раз. Первый — для себя, на второй озвучил лишь отрывок — для Шофранки. Кажется, ей все страсти уж давно наскучили. Она, как Собакин ловко угадал, читала роман, скрючившись в странной позе, закинув одну ногу на колено. — Заберешь? — совершенно безучастно вопрошала, листая желтоватые странички. Облизывала пальцы, глядела на красные ногти, да не пыталась строить печаль. Как за человека, ей все же было горько, но не показывала, подумав, что Нил не оценит. Почему бы, казалось, тому не радоваться?        Ему было, честно признаться, печально за Галю. К Маше, как и говорилось ранее, мало чего испытывал. Поразительно даже, в каком бреду нужно было находиться, чтоб с ней ребенка зачать? Что касательно ее подруги — эти печали стоят многого. Она без того не мало, как можно было заметить, пережила. Как же теперь? Осталась в холодном, отнюдь небольшом, домике, так теперь еще и абсолютно одна. Хорошо в жизни Галины теперь только то, что отказалась от совершенно неблагоприятной работы. Только как жить ныне ей — неясно. А уж о том, какого терять близкого друга сама уж высказалась. — Наверное, я должен, — несколько затянул с ответом. — Если б я должна была всем, с кем кровью связана, — Шофранка принялась искать строчку, где остановилась. — Давно всю себя истратила. Нил не спеша принялся убирать письмо обратно — в конверт. — Маша, что правда, была язвой в моей жизни. Без нее, — приложил руку ко рту, поскольку хотелось остановить себя от столь скверных слов. О покойных, говорят, либо хорошо, либо никак. — Все было бы лучше. Ни детей, ни множества словесных перепалок. Случается ж такое, мол, думаешь один раз человека увидишь, да и все, а выходит… — Мы предполагаем, а б-г располагает. — Верно. Очень грустно лишь, что он расположил оставить ребенка без матери, а Галю без подруги. Это определенно горько. — И ты оставил когда-то ребенка без отца, — затем она снова замялась. — Но ведь ты — не Он? Значит на что-то мы можем сами влиять. Собакин знал это как никто другой, потому в силах был лишь добавить: — Галя и Маша всегда были в месте. О такой дружбе можно только мечтать. Сразу как узнал их, были не разлей вода, а тут, даже спустя два года, сохранили связь.        Шофранка промолчала, лишь с неким состраданием одарив собеседника взглядом. Затем она, наконец, вернулась к роману. Нил и сам не знал, от чего решил поделиться подобными мыслями. Далее решил, что плохой она советчик, боле не вмешивал девушку в свои дела. Вздохнув, задумался.        К тому моменту, он почему-то уверился, что соседка тронулась умом. Собакин не мог позволить себе спросить, что же случилось с ней — это плохие манеры. Местами даже чудилось, будто общается не то чтобы с тенью некогда любимой — с ее дальней родственницей, чужим человеком. Может быть, всегда такой была, и лишь при людях, в обществе, вела себя иначе? Хотя ему и было все равно, временами закрадывалась мысля, что она контуженная. В таких случаях действительно поражается мозг, а характер может раз и навсегда измениться до неузнаваемости. Значит ли это, что Шофранка может представлять опасность?        Тема отцовства в его жизни всплывала постоянно: во снах, при виде чужих детей, в разговорах, даже лица множества девушек напоминали Машу. Гале долго он был еще не в силах ответить. Писал и сразу в мусор. Страшился написать чепухи, поскольку разум, казалось, совершенно одурманен. Вновь пить начал, и пил много, не всегда до дома добирался. Но хмель не помогал — обострял проблему. Ходили слухи, что вернулся к порошку, только никто их подтвердить не мог — теперь такие развлечения держались в строжайшей тайне, преследуются законом. В голову лезли лишь мысли о том, что виновен. Во всем. Это гнетущее чувство не отпускало: и в ванной преследовало, и во сне, и на сцене, и во время трапезы. Собакин хорошо понимал, что не имеет возможности воспитать ребенка, прокормить его, но избавиться от своей душевной боли не мог. Напоминал он себе девушку, которая сделав аборт, потом принялась о том плакаться. Возможно, печалится не столько о своем бессилии, сколько о незнании куда занесло нерожденную душу.        Но он все же решился на столь тяжкий шаг. Уверенности не было абсолютно. Боялся возненавидеть себя, Сему, и всю эту кисло-правильную жизнь. Не хотел этого, да относился к усыновлению так, как относятся к заведению котенка — серьезно, но, в общем, отказаться всегда можно. Надо надеяться, этого удастся избежать.        Очевидно, генетическую связь доказать было невозможно. На то, чтоб подготовиться не только морально, но и материально, юридически, к принятию домой ребенка понадобилось не мало времени, нервов. Соответственно, работу над пластинкой пришлось приостановить. Покряхтел Бухарин, заставляя исполнителя вернуться немедленно к затее, а тот — ни в какую. Тогда фляжник от чего-то затих. Произошло это подозрительно резко, но мало кого волновало.        Оказавшись в новом доме, Сема вел себя очень скромно, словно боялся каждого угла. И Шофранка, и Нил, старались проявлять к нему как можно больше заботы, дабы тому жилось комфортно. Он никогда не оставался один, учился разговаривать, и каждый день гулял. Важно сказать так же, что ребенку отдавали самое лучшее, желудок его всегда был полон, а некогда комнату Фроси превратили в детскую. Выходит, втроем они жили, как настоящая семья. Настолько трепетно относился Собакин к мальчику, что даже няню боялся нанять — мало у кого совесть на месте осталась. Ему было тяжко с появлением сына, но и чистоты, спокойствия не чувствовал. Благо, соседка так и оставалась соседкой, пусть и задержалась надолго.        За одной бедой, буквально следом, пришла другая. Самые слабые организмы, в особенности старики и дети, подхватывали невесть какой вирус. Он коснулся и Семы. Оба его воспитателя не оставляли надежд на то, что выживет, и, где-то в глубине душ, даже надеялись, что этого не произойдет. Продукты дорожают, войны и повальная болезнь. Повезло тем, кто до него дожил, повезло тем, кого проблемы минуют. Ну а ребенок… Что есть ребенок в столь гниющем мире?        Лечили Сему, мягко сказать, долго. Прошло порядка месяца, чуть меньше. За это время Шофранка успела к нему привыкнуть, казалось, даже побольше отца. Он часто отсутствовал, много времени тратил на кабаре. Только вот, однозначно сказать чем там занимался, никто не мог. Вроде и работал, поскольку деньги приносил, а вроде больно много лентяйничал. Таким образом, девушка, не без помощи врачей, и отпаивала всеми возможными лекарствами мальчика. Благодаря ее усилиям, дитя смогло вновь встать на ноги.        Наконец, все сложности оказались позади. Шла середина января, но на улице вполне комфортно. Было принято решение отправить некогда больного на прогулку — нужно укреплять иммунитет, чтоб другие недуги не коснулись малыша. На часах чуть позже полудня — лучшее время для того, чтоб подышать свежим воздухом.        На сей раз развлекал ребенка Нил. Вернее сказать, мальчик копался в сугробе, с интересом разглядывая снежинки на варежках, покуда его папа читал утреннюю газету. В ней писали военные известия, рецензии на различные книги, городские новости. Конечно, так встречать середину дня старший Собакин не любил. Может, и полезно это, гулять, да только совсем скучно. Серые дома вокруг казались столь мрачными, пустыми, что хотелось поскорее отправиться на работу — к ярким лицам, веселым людям. Вероятно, должно было такое времяпрепровождение приносить счастье, да, видимо, не для него. Его умиляло, как факт, существование Семы. Но вот, малыши, развлечение такое. Стукнет сыну, хотя бы, пятнадцать… Тогда да, весело будет. А сейчас что?        Мальчик с изумлением показывает на палку, найденную в снегу, не скрывая восторга. Его отец мастерски, со скудными актерскими способностями, строит удивление. Семен смеется, показывая свои два едва заметных зуба. Еще не все прорезались, посему его улыбка выглядит несколько комично для Нила. Оба хихикают — кто над чем. Стало несколько тепло на душе.        Вдали парка появился силуэт. Невысокий мужчина шел, сложив руки в карманы. Перемещался он медленно, оставляя после себя глубокие следы. Нил сразу успокоился завидев его, поднял повыше ворот шинели, да закрыл лицо газетой. В самом деле, уже не читал — не хотел лишний раз на глаза попадаться. Однако, Бухарин путь держал в сторону Собакиных. Топал плавно, каждый хруст под его тяжелыми сапогами отдавался куда-то в глубины сердечные. Оставалось лишь надеяться, что тот вновь пьян — упустит двоих из виду. К сожалению, это мало походило на правду. — Гуляете? — задался он очевидным вопросом, находясь прямо напротив Собакина старшего. Хотя за сводкой новостей разглядеть было б не просто, по голосу не узнать — сложно. — Я думаю, вы ошибаетесь. Мы дома сидим, — Нил принялся читать какой-то анекдот с края странички, создавая иллюзию того, будто очень занят. — Спим.        Хотя лица фляжника он не желал рассматривать, стало слышно, как тот приближается к ребенку. Конечно, отец ухо навострил, но, видать, слишком поздно. Чуть выглянув из-за газетки, увидел, что делятся с Семой конфеткой. Вероятно, любой родитель, во-первых, испугался бы, что малютку отравят, а во вторых — с кожей проблемы будут. Рано еще сладостями питаться. Только Нила то действие задобрило, даже несколько порадовало.        Сын его изучал мир, частенько удивляясь. Такие дети, с бурной реакцией на все, поражают. Мальчик мог завизжать при виде лошади, показывал на каждую собаку, и широко раскрыв глаза, наблюдал как небеса осыпают новой порцией снега. Выходит, сладость была для него тем, что вполне может вызвать восхищение. Конечно, он был не только рад получить подарок, но и не умел обращаться с оберткой. На радостях побежал к папе. Тот продолжал делать вид, будто Бухарина не существует. Нил осторожно, но с некой нервозностью, положил себе на колени газетку, и взял из маленьких ручек батончик. — Это поздравление с прошедшим праздником! — говорил совладелец четко и ясно, а значит — трезв. Это, конечно, было отличной новостью, да думалось, вновь увяжется со своей пластинкой. Вскоре Нил сможет приступить к ней, но пытать вне работы — плохой тон. — Спасибо, — в тонких и холодных пальцах появилась сладость. В самом деле, тоже хотелось, чтобы конфетой угостили, но в мире взрослых это несколько не принято. Пришлось отдать ребенку. Пусть хоть он порадуется. — У меня и для вас сюрпризец будет, — сначала подумалось — понял, с какой жадностью смотрит на гостинец. В самом деле, глупое предположение. — Что думаете насчет большого театра? — Что я могу думать? Красивое место, — беспокойно смял свое развлечение. — Наверное, хотелось бы там выступить?       Конечно, Нил понял — зреет ироничная шутка. Так что, решил он, если сам себя высмеет, будет менее обидно: — Вне всякого сомнения! Я бы… Да я, ради пары человек из огромного зала… Я готов разорваться. Определенно точно. — Можно. А можно устроить так, чтоб яблоку негде было упасть. Тогда никому не придется рваться! — Невероятная идея! — воскликнул. Таковая реакция заставила Сёму вздронуть, а затем начать внимать. Вероятно, он мало чего понимал, но слушал с чрезвычайным интересом. Тут уж и палка, и конфетка, ушли на задний фон. — Предложите ее, к примеру, Чайковскому. Уж он народ наберет. — Зачем вы мне говорите дерзости? — звучал он жалобно. Собакин замолчал, но с отвращением поглядел на собеседника. — У нас был с вами договор? — Договор договором, но я уже вас уведомил — работать мы дальше будем лишь тогда, когда у меня появится свободная минутка. Что вы за человек такой? Слишком нерассудительный. Еще одно дело не завершено, так вы к другому тянетесь. Зачем?       Бухарин действительно был уже в годах, потому опускался рядом медленно, а скамья под ним трещала. Раз уж сесть решил, вероятно, разговор не краткий намечается. Это плохо. В голову к Нилу приходили мысли соврать, мол, Сема замерз и пора домой возвращаться. Это слабо схоже с реальностью, к тому же, ребенок совершенно спокоен — ему тепло и уютно. Нужно что-то придумать. — Разве можно так долго насмехаться над старым человеком? — достал фляжник папиросу, постарался подкурить. Это вышло у него с трудом, поскольку ветер так и норовил потушить огонь. — Вам же самим, полагаю, концерт в большом театре даже не снился? — Да что вы пристали со своим театром? Я не поеду в Петроград, что хотите говорите. И знаете почему? — был тоже Нил в поисках сигар. — Толку нет. А мне некогда впустую тратить время. — Давайте снова поспорим? — протянул большую руку. — Если множество придет на ваш концерт, тем самым заняв все места, то… — Спорим на долю? Не продам — отдам даром, если все выйдет, — Нил прекрасно знал, что популярности в столице не имел. Более того, даже при огромном желании, Бухарин не смог бы набрать подставных людей — большие деньги. Тогда, вероятно, вы подумаете, что мужчина завел хорошие знакомства? Такие же предположения исключил Собакин одной фразой. — При условии получения половины от продаж. И, соответственно, если выигрыш на моей стороне — кабаре так же получаю бесплатно. — Я вас уверяю, — все-таки, заключать мгновенно спор не решался. — Кабаре после выступления будет для вас ничтожеством. — Надо надеяться, — наконец пожали руки.        В этот же миг, Сёма упал. Просто запнулся, да полетел лицом в сугроб. Плохой знак. Ничего не скажешь — надо успокаивать. Нил снова почувствовал, будто он проклят, или, может быть, однажды его ударила молния? Иначе не объяснить, чего столько неприятностей валятся. Завидев сына лежавшего ничком, с тихим вздохом, совсем отложил газету.       Собакин пусть и очистил от снега дите, пытался поставить на ноги, Сёма все больше рыдал, сгибал колени. Этот крик был неприятен, как скрежет стекла по стеклу. Хотелось закрыть себе уши, а ему — рот. Чего только ноет? Опять же, человек, хоть каплю смысливший в воспитании, предположил бы, что у мальчика замерзли щеки от столь резких перепадов температур — не сахарные чувства. Однако, такая мерзость ему еще мало знакома, слезами старается привлечь к себе внимание. Ничего сложного, ничего страшного. — Вот сукин сын! — запротестовал Бухарин. — С мыслей сбил!       Нил поднял на руки Сёму, попутно слушая оскорбления в сторону сына. Это, учитывая его хромоту, довольно опасное решение. Он не принялся маленького защищать от бранных слов, желая лишь одного — уйти. — Продолжим тему работы — на работе. Нам пора дальше — по делам, — в самом деле планировал вернуться домой, да лечь спать. Настроение какое-то сонное. — Ну-с, вы репетируйте, плотно займитесь. Вам так, — пустил фляжник кольцо дыма. — Совет. Это ж не мурлыкать пред пьяницами — серьезное дело.        Подобные выражения в свою строну Нила были неприемлемы. Это воспринял он гораздо более огорчительно, нежели унижения мальчика. Конечно, распевать пред тем контингентом не лучшая работа, но вполне привычная. Никогда и не думалось выше лезть, в себя верить. Даже те попытки работать на цыганский театр оказались четны. Ни раз казалось, что его самооценка — лишь желание не выглядеть, как собачонка, которая пляшет за лакомство, иллюзия моральной состоятельности. Он понимал — нужно что-то менять в жизни. Нельзя до старости лет быть мелким артистом. Более того, если вовремя не пошевелиться, кто знает, какое место он займет в новой стране?        Поспать не удалось. Собакин передал Сему в руки Шофранки, и принялся думать, кто его, словно новичка, будет заново учить петь. Пусть не верил он словам Бухарина, полагаясь выиграть спор, но, все-таки, даже пред одним человеком в большом театре было бы выступить не плохо. Все должно быть на высоте. Потому он думал, как улучшить без того хорошее исполнение. Конечно, представить, что кто-то обретет право Нила поправлять, да учить чему-то — сложно, но очень нужно. За долгие годы, вероятно, адекватно воспринимать он уже себя не мог. Что получалось хорошо — ему виделось отвратным, и наоборот. Тут нужно мнение коллеги. Такое мнение, чтоб не простоватый мальчуган его давал, а тот, кто больше повидал.       С тех минут Нил много репетировал, старался следовать чужим советам, но никому не говорил, от чего стремление повысить свои навыки. Скажи кому, что ничтожный кабацкий песенник на Питерскую сцену метит — засмеют. Все там хотят быть, но мало кто касается звезд. Да и таких у столицы, как он… Большинство исполнителей выеденного яйца не стоит. Более того, тех, кого она любит — не мало. Но, словно мальчишка, Собакин верил в свои силы. Ну, споет при пустом зале, развеется хоть, да кабаре в собственность перейдет. Все же, при всем этом раскладе, надежда остается надеждой. Случаются же чудеса? В столь тяжкое время в них очень хочется верить.        Почти не появляясь дома, он обрек на печали сына. Тот часто задавался кратким «где?» показывая то на пустующее пианино, то на запылившиеся вещи. Из-за продолжительной болезни, вероятно, Сема говорил очень мало, зачастую предпочитая звуки. Шофранка отвечала кратко, поражаясь, что его вовсе волнует отсутствие отца. Выбирая между семьей и погоней за деньгами он выбирал второе. Многие моралисты бы его осудили, но, в самом деле, страшного Нил ничего не совершал. В самом деле, поступал он правильно, заботясь о своем «гнезде», сильнее подавляющего большинства. У мальчика был и дом, и воспитание, и многое, о чем мечтают другие дети. Для того же, чтоб обеспечить его любовью, надо, чтоб она была. Это посложней задача. А уж тем более для Собакина.       В доме играли одни и те же мотивы по выходным, а по будням тихо, как в гробу. Кажется, теперь репертуар Нила знали его соседи в идеале. Скажем, появились новые поклонники. По крайне мере, так он окрестил девушку с ребенком. Хотелось ли быть им теми — другой вопрос. От постоянного повторения, вероятно, у них уже была голова кругом. Одно и тоже. Некогда было придумывать новое, полируя до блеска старое. Хотелось, чтоб слушатели большого театра ощутили восторг, если, конечно, это вообще возможно. Слова из текстов песен от повторения теряли смысл в голове исполнителя, он сравнивал свой голос с инструментом. Так что, было бы, бесспорно, обидно, если б со всеми этими усилиями спор оказался шуткой.        Когда была объявлена дата выступления, спать сталось невозможно. Ночью то кошмары, то наоборот, ошеломляющие выступления, что вставать не хочется. Разум его был занят одной идеей, и отступать Собакин совсем не планировал. Любыми путями, при том, стараясь не допускать мысль о плохом исходе. Как бы ни было, опыт лишним не будет. Подбирались люди, которые бы могли так же идеально музицировать. В общем, идея была воспринята в полной мере серьезности.       Его не узнавали на улицах, но ближе к назначенному дню, он чаще замечал косые взгляды. Старался не обращать внимание, считая, что это обман мозга. Нельзя ж получить звездную болезнь, при том, не являясь популярным? Интересно, кто к такому придет на концерт? Что, если зал будет полон манекенами, игрушками?.. Об этом нельзя думать, а особенно тогда, когда колеса поезда уже мчатся в сторону Петрограда.        Пока за окнами виднелись то маленькие домики, то пустые, временно мертвые, деревья, Нил что-то писал в небольшом блокноте. Это были его переживания по поводу предстоящего, поскольку изливая их, легче переносить. Сидел в купе один, по личной просьбе никого не заселять — не мешать. Его, если можно так выразиться, семья, осталась дома. За стенкой громко пели другие музыканты, их сопровождающие, отмечали еще не состоявшуюся победу и ликовали, раз за разом поднимая какой-то тост. Хотелось сделать им замечание, но, все же, не до этого. Главное, чтоб на сцене стояли, работали слаженно, а их жизнь это уж второстепенно.        Надо отметить, что за кулисами их команда держалась так же слаженно. Хотя некоторые вещи было до глупости бесполезны. Кто-то не мыл голову всю прошлую неделю, другие внимательно смотрели куда и с какой ноги заходят, третьи — вертели в руках талисманы. Собакин же скромно наблюдал за всем этим помешательством, волнуясь не меньше остальных. Каждый раз, видя свое отражение, оно принималось по разному — так действовал стресс. Могло произойти все что угодно. И хотя в столице было совершенно небезопасно, а война набирала новые обороты, тогда об этом думать совсем не хотелось. Представлялось, будто один Нил с его аккомпаниаторами во всей этой вселенной.        Наконец, настал долгожданный час. Тело трясло так, как никогда. Мурашки, за время, пока занавес поднимался, успели пробежать с ног до головы несколько раз. Казалось, словно раскрыв глаза, от перенапряжения появится пелена. Мозг, конечно, не воспринимал происходящее. Словом, весь организм отторгал выступление. Тогда думалось, что ничего страшнее Нил, в общем то, и не видал. Он про себя повторял то молитвы, в последнюю очередь решив к ним обратиться, то слова надежды, будто тот час смерть встретит. А тихо было, за той преградой, так же. Неужели никого нет?       Вступил оркестр. Он слышался так, как никогда прежде — более глубоко, чувственное эхо, и будто уже не его люди работают, а сами ангелы. Исполнителю самому чудилось, словно вскоре оттолкнется от земли. В глаза бил свет, и музыка все громче. Почему же никто не отступает? Если есть кому играть — нужно продолжать. Ощущал он себя бабочкой, только с оторванными крыльями.        После первых слов, Нила оглушили аплодисменты. Таких раскатистых оваций он не встречал никогда, а когда глаз подстроился под свет, заметил еще вещь, с которой не встречался ранее — переполненный зал. Бартер, бенуар, балконы, бельэтаж… Места вправду нет. Кому это надо? Кто они? Как бы долго он не готовился, к тому, чтоб столько народу собралось, так и не был готов. Слушатели находились и пред ним, почти под носом, и далеко во тьме. Выходит, явились те, кто не мог видеть Собакина, лишь его фигурку издалека, но все же пришли. Пришли! После такого оглушительного успеха и помереть не жалко. Сам он так же видел не всех, но ту гущу, определенно, невозможно упустить из виду. Замечал не мало юношей с девушками, но еще большее множество уловить человеческим зрением было просто невозможно.        Сдерживаться от эмоциональных порывов сложно. Страх пропал сам по себе, а новая доза уверенности горячо разливалась по венам. Он улыбнулся, и пел дальше так, будто обращается к каждому в зале, при том, распевая всем. В столь прелестном расположении духа он не был прежде. Хотелось каждого обнять, пожать руку, и поблагодарить. Целовал взглядом любого присутствующего, ни о чем не думая. Даже если после тех мгновений счастья придется лишиться кабаре — это того стоило. Лучший момент, который когда либо бывал в жизни.        Каждая нота ощущалась приятной пульсацией где-то внутри души, хотелось танцевать, плакать и смеяться. На одной из песен зал подпевал. От их реакции хотелось растаять, земля рушилась под ногами. Всплывал лишь один вопрос «как?». Очевидно, ответ желалось услышать. Но не тогда. В моменте, Нил ощущал единение с публикой, сравнивая их и себя с огромным океаном: волнительным, шумным, а временами, очень спокойным. Там хотелось утонуть с головой.        Однако, все-таки, все мы люди. Этим существам свойственно уставать. Был объявлен небольшой перерыв. Плавая в любовных волнах, отвлекаться песеннику совсем не хотелось, но пришлось. Занавес снова оказался на своем месте, а Нил отправился в гримерку. Хотелось прыгать от восторга, а улыбка, наконец не пошловатая, а действительно сердечная, все не слезала с лица. Конечно, интересно было разузнать, что же все-таки всех привело на концерт? Это просто невообразимо!       Совершенно случайно, Собакин встретился взглядом с фляжником. Тот, что поразительно, был так же весел. Конечно, ведь ныне он полноценный собственник кабаре. Чего бы не лучиться? — Как? Дорогой мой, как? — Нил совсем не походил на себя, скакал козликом от восторга. Он словно таял, но дрожало сердце, выжидая ответ.        Бухарин покачал головой и мгновенно опечалился. Выглядел он так, будто кто-то только что испортил ему настроение. Однако, такая реакция нисколько не успокоила собеседника. Его взбудораженное сознание было настолько окрылено, что не было готово воспринимать какую-либо информацию. — А вот как, — усы над его губой смешной запрыгали. — Уметь надо. Во мне всегда были предпринимательские жилки! — как бы натянул улыбку, а на лбу, от столь внезапных эмоций, появились две глубокие впадины. — Скажите? А? — легко толкнул локтем Собакина, он же в свою очередь быстро закивал. — Я нашел формулу успеха!       Уже с неким недоверием, Нил наклонил голову, и снова улыбнулся. Он походил на влюбленного юнца, или, как минимум, на пьяную девицу — совсем не на себя.        Разговор окончился внезапно, вопрос остался подвешен. Кто-то явно не смысливший в понятиях «безопасность» и «личное пространство», пустил внутрь небольшую группу людей. Кем они являлись — не ясно. Странная, в самом деле компания, состоявшая лишь из молодых людей. Они ни с кем не разговаривали, лишь кого-то искали глазами. Нашли. Судя по всему, ребятам был нужен Нил. Ничего удивительного, в тот день он блистал, как самая ценная драгоценность. С его темпераментом только этим и заниматься — призвание, данное свыше. Однако, так подумать, явление незнакомцев в гримерку, когда артист отдыхает — возмутительно!       Собакину не хотелось выглядеть, как дураку, потому края губ пришлось опустить. Он смотрел на них так, как делал это в обыденности. Хотя, стоит сказать, рад был видеть. Совсем нетерпеливая девушка, своими большими глазами напоминавшая ящерицу, переминалась с ноги на ногу. — Мы пишем газету! — это фраза была на языке попыток в уверенность. Конечно, Нила и прежде мельком упоминали в сводках родного города, ныне происходящее — совсем иной уровень. — О вас. Не всю газету… В ней… — Здравствуйте, — не знал, как реагировать на столь робкое высказывание.       Тогда она совсем раскраснелась, и продолжить разговор не смогла. — А вы могли бы подтвердить, что о вас говорят? — Нил перевел взгляд на Бухарина. Тот молчал, не проявляя каких-либо эмоций. — Оставь в покое. Так не поступает профессионал своего дела, позоришься только! — добавила вторая.        Нил был в замешательстве. Они не выглядели, как газетчики — слишком юны. Правдами, ни правдами, большими деньгами или связями зашли — единственная мысля. Что же интересного в исполнителе, раз уж на такие риски готовы? Размышления о внезапном успехе радовали, но при том, тревожили. У подобных вещей, как правило, всегда две стороны медали. Чтобы во всем разобраться нужно держать ухо востро, смотреть в оба. Думалось, сейчас его настигнет что-то плохое.        Никто не обращал внимания на то, в каких оконфуженных позах стоят гости, смысл происходящего, очевидно, в сути диалога. Фляжник тяжело сглотнул слюну. Уйти куда-либо он не пытался, но судя по тому, как забегали глаза — сделать это очень хотелось.        Собакину такие вопросы показались оскорбительным, отвратительным, и абсолютно неприемлемым. Он был просто вне себя! Пока девочка пыталась из себя выдавить слова, какие-то просьбы. — Кто это сделал? — терять голову при незнакомых людях, выяснять отношения, и тем самым портить себе репутацию еще дальше Нил не был намерен. Он обратился к Бухарину, а гости мгновенно замолчали. — Что вы и кому наговорили? — Это черная популяризация. Видите, людям интересны другие — не идеальные манекены, — отвечал на пониженных тонах. — Многие подумали, что вы скандалист, когда был пущен слух, и ждали цирка. — Откуда такие мысли? — Слухи-слухи… — Для всех них я — истерик. Просто поразительный ход! — и вправду, был на грани истерии. — Это просто чудо! Слушатели пришли ради клоунады, покуда мы с музыкантами работали серьезно.       Конечно, разумно будет предположить, что этот факт — лишь часть огромного заговора против себя. По другому он не мог назвать то, что устроил Бухарин. В самом деле, если тот всему свету разболтался о неприятном слуху прошлом — это унижает достоинство. Как отмыться теперь от всего? То, что никому не интересна его жизнь без скандалов — вполне логично. Обидно только — не ради музыки пришли. Он не хотел устраивать шоу, и гораздо с большим желанием выступил маленькой толпе, кои пришли бы, чтоб оценивать таланты с голосом.       Он не совмещал работу и личное, принижал остальных, кто так делает. Запомнил это в детстве, пронес через всю жизнь. Более того, не позволил бы себе пользоваться профессией в обыденности, также наоборот. Неужели все труды в пустую? Знал бы, какой ценой достанется слава — никогда за это не взялся. Это в какой-то степени объясняло странные взгляды в свою сторону. Случившийся мистический успех — вовсе не успех. Нужно скорее залечь на дно — вдруг что узнает о нем его хорошие друзья, семья? И те еще ладно — какому человеку захочется работать с тем, о ком хорошего ничего не скажут? Нил, возможно, и накрутил себя за секунду, но свято верил в то, как ему подрезали пути. Чувствовалось, словно Бухарин перекрыл ему воздух.        Хотелось в тот же миг наброситься, и разбить ему лицо. Надо ж додуматься, без согласия Собакина так всем руководить! Это законно? Прав был, видимо, Бухарин, когда намекал, что связи всем руководят. Возможно, у него действительно дар собирать людей. Теперь же такое горе, и вечное пятно на репутации. Хотелось отомстить, но думалось с трудом. — В нашем договоре не было упомянуто, кто и каким образом сюда придет, — с опаской, фляжник пытался вернуть к реальности несколько заторможенного Нила. — Я ничего вам не говорю. Договор есть договор, — в мозгу быстро начали происходить какие-то процессы. — Хотел бы вас поблагодарить даже. — Принимаю благодарности в любом виде! — посмеялся самодовольный собеседник.       Нил до конца не понимал что, для чего, и почему делает. Исполнитель — потянулся к губам Бухарина. Тот не рыпался — не успел понять что происходит. Покрепче, как только мог, обхватив маленькую шею, принялся целовать, надавливая, когда фляжник попытался вертеть головой. Конечно, Собакин бы не смог его придушить, но, видимо, от недоумения, недруг не принимал особо усилий выбраться. Все это нисколько не походило на приятельство, что и планировалось.       Поклонники стояли, приоткрыв рты, а следом за ними поражались и другие музыканты. Вероятно они подумали, что исполнитель не в себе. Пока один ощущал, будто к нему присосалась пиявка, второй чувствовал лишь, как усы трутся о мягкую кожу. Никому, кажется, этот акт приятен не был. Нил старался не думать кто пред ним, настолько отвратным за последние дни стал совладелец. Казалось, это длилось вечность.        Оттолкнув в коем-то веке от себя коллегу, Бухарин, конечно, вскрикнул: — Что вы делаете?!        «Мстителю» было совершенно не до ответов. Он тер губы рукой, прям как мочалкой. Мерзость! Нил подумал, что с того дня будет портить репутацию фляжнику как сделали это с ним. Конечно, таких же навыков не имел, но очень хотел бы. В представлении все было иначе. Хочется надеяться, что присутствующие плохо подумают о них двоих. — Ну, что вы? — чуть наклонился, через силу улыбнувшись. Над губой появлялась натертость. - Всем ведь известно, что вы нетрадиционно ориентированный. Не рады?       Хотелось промыть пару раз рот, сыграть то, что планировалось не удалось. Позор вышел, да и только. Ну, вероятно, и про Бухарина плохое подумают. Точно подумают! С этими мыслями Собакин удалился в уборную, совершенно внезапно закончив разговор. — Животное! — только и осталось добавить расцелованному мужчине.       Исполнителя трясло от собственных действий, от неизгладимого шока, вида толпы и поразительных новостей. Мало кому хочется проснуться с огромной славой самодура. Бухарин прекрасно знал какие карты у совладельца, как можно их обернуть против Нила. Это было страшно, нужно было думать новый план, чтоб обидчик расплатился за все. Но как?       Стоял, смотрел на себя в зеркале, и нисколько не был готов выступать.