Часть 14. Мало.

       Всяко Нил старался Сему уложить, да ничего не получалось. Было вполне занимательно провести с ним некоторое время. Правда, множество раз оглядывался, не стоит ли кто за дверью, считая, что если дамы заметят его за таковым занятием — примут за сумасшедшего. Почему? Сложно признаться в том, что у тебя есть хоть кой какие чувства. Неясно только, для чего себе данную мыслю в голову вбил. Глупости какие. Откуда взял подобную манеру поведения — много лет остается вопросом. Благо, все были заняты своими делами.        Просидел с мальчиком около часа, и лишь опосля тот начал засыпать. Много слушал, чего отец говорит — под речи сложно забыться. По крайне мере, не этому ребенку. К таковому надо приучать. Когда у тебя своя комната, которую ты не делишь с другими детьми — не очень важный навык. Но, все ж, хорошо было бы его иметь, исходя из всех минувших ситуаций.        Поднимаясь на ноги, Собакин слушал тихое сопение сына. Хорошо бы того не разбудить случайным шумом или грохотом, не запнуться о что-либо, ничего не уронить. Посему, со всей осторожностью, не спуская взгляда с мальчика, направился к выходу. Мог бы — шел на цыпочках. Однако, поднялся б на них — упал, по понятным причинам. И так же медленно прикрыв дверь, с чрезвычайной мягкостью, за ней услышал лишь пустые разговоры. Голоса почудились чужими, и вовсе невразумительными. Пришли гости, надо полагать. Встречать их так, в домашней одежде, с растрепанными волосами, торчащими, вероятно, как солома, не хотелось. Теперь Галя сама людей в дом водит? Надо это обсудить. Хотя, вероятно, винить можно и Шофранку. Паранойя с одержимостью никуда не улетучились, посему хозяин очень разозлился. Кто бы это ни был — ему тут не место.        Двигаясь по темному коридору, Нил, без сомненья, прокручивал страшные истории Галины в голове. Хотелось себя уверить в том, что весь ее лепет — городские слухи. Пусть однажды и стал свидетелем неприятной сцены со стрельбой… Разум усердно старался все то забыть, стереть так, чтоб не мешало жить. По всякому, бывает, организм реагирует на стресс. Посему же думалось — минувший случай единичный. Словно крался, не передвигался спокойно.        На кухне застал он жену Бухарина в компании своих соседок. Те пили чай, да кушали долгожданное масло с хлебом. Накрыла тогда Собакина волна непонимания, и, в частности, огромного недоверия. Абсолютно точно был уверен, что ее нельзя было так безоговорочно пускать, даже несмотря на то, что прощались они и сердечно. Все, кто связаны с ее мужем — плохие люди! Так предательства можно ожидать вечно. — Доброго дня! — поздоровалась женщина, но нисколько ее приподнятое настроение не скрасило замешательства. Тот и слова не произнес, лишь кивнул, молча приветствуя. Лучше б она прощалась. К кому явилась, для чего? — Я шла мимо, да решила заглянуть. Прошу прощения за внезапность! Не полагала, что вы дома.        Живот загудел, и боле того, лишь сильнее заболел. Шофранка, что вполне понятно, вернулась. Видимо, ей купленное и кушали все за столом. Только вот, делиться с, буквально, случайной прохожей, вовсе не хотелось. Да, когда Собакин был у нее в гостях — и накормили, и спать уложили. Но надо рассчитывать, не у всех есть подобные возможности. Мог бы — угостил. А так… Подруги то его, дамы не глупые, невесть для чего так расщедрились. И это, учитывая, что Нил совсем ничего не ел с самого пробуждения. Дурдом! Тогда уж на первый план встали физические потребности, не волнение о внешнем виде. Да не вытолкнуть ж всех от стола. Разбираться за еду — животные порывы. До такого явно нельзя опускаться, как бы не хотелось. Думалось, однако, еще пару столь голодных дней, когда пищу чуть ли не изо рта выхватывают, да будет все равно.        Несколько обиженный, он подошел к столу. Осталось всего на пару кусков! Надо не забыть взять вечером еды в кабаре, да отложить на утро. Будет отвратно, если то повторится. Ему, почему-то, на стол никто не желал накрывать. — Где же мне быть? — с жгучим сомнением поглядывал на жену Бухарина. — Для чего, иначе, вы здесь? Кто вас принимает? — от недоедания, или, может быть, недосыпания, он говорил прямо и грубо, совсем того не осознавая. Чаще специально под кожу лез, да ныне — того не хотел. — Галечка, — чуть приподняла брови, да улыбнулась, при том, стараясь сильно не растягивать губы. Довольно странная мимика. — Думала, передам чего хотела, да побегу. А ты тут… Вы.        Говорила она неестественно тонким голосом, так, словно старалась кому-то угодить. Желалось скорее позавтракать, от того бы получил Нил море удовольствия, посему внимания на гостью старался не обращать. Наконец, желаемое оказалось во рту. Пусть уже и немного подтаявшее масло, ощущалось очень нежно и приятно, лишь попало на язык. Обычный хлеб напоминал ему и пирог, и сладкую булочку, и даже торт — настолько желудок радовался. Настоящий праздник живота. С изумительной страстью, Собакин завтракал, даже не присаживаясь — некуда. Боле того — в сухомятку. К черту. И так вкусно. В голову не лезли вопросы о том, кого в дом приглашают. Пусть то будет поднято чуть позже, когда все сыты будут. — Полагаю, в таком случае, стоит напомнить лично, что мое предложение все еще в силе, — также напряженно натягивала уголки рта. Блаженство от пищи несколько исчерпало себя. Напряг всевозможные извилины Собакин, но что по-пьяне происходило, понять не выходило. Вспомнить абсолютно невозможно. К тому же, честно даже не признаться — заявления о том, что память от спирта отшибает, могут сыграть совсем плохую шутку. Если уж сама она не воспользуется, так другие за дело возьмутся. В окружении этой женщины, надо полагать, много недобросовестных людей. Проболтается — пиши «пропало». Да и как выкрутиться не знал, чего отвечать — тоже. Сделав милое лицо, поглядел на Галю, словно моля о помощи. Та без слов, кажется, его поняла. — Агата Михайловна, — и сразу перешла в наступление. — Может еще чаю? — Если тебе не тяжело, милочка, — для чего-то положила руку на шею. — Я бы с радостью. Очень уж вкусный! — А вы расскажите мне, что у вас за предложение к Нилу? — будто за себя поинтересовалась.        Шофранка молча наблюдала за цирком любезностей. Чувствовала стыд за давно прошедший вечер, страшно и слово вставить — начнет чего жена Бухарина говорить! Схожее, что не мудренно, ощущал Собакин, да только он с закрытым ртом при решении сих вопросов сидеть не мог. Пришлось и трапезу остановить. Как бы не пленила еда — разговаривать с полным ртом не лучший тон. А уж вести себя подобным образом пред пассией собственного антагониста — хуже идеи быть не может. — У меня, — внимательно наблюдала женщина, как льется сладкое угощение. — Есть один очень хороший приятель, у которого в частности «Бисерина». Это кафе, — поглядела на серьезно озадаченного Нила. — Мы и обсуждали, что стоит лучше поработать на него. Соломон Давидович не обманет, а пока у моего мужа денег нет выплатить долги — лучший исход. Да и толку Нилу Тимофеевичу грызться каждый раз на работе? Разницы, как уж выяснили, нет где выступать. Правильно говорю?        В ответ тот лишь неучтиво промолчал. Глаза его были полны удивления, да воспоминания никак не могли всплыть. А не обманывает ли она его? Терпеть ныне не мог все, что связано с Бухариными, да выпроводить Агату Михайловну лишь по этой причине не мог. Кругом, должно быть, обман. Иначе для чего ей протягивать руку помощи? Настороженно слушал, и уж точно не поддавался порывам радости. Хотелось, чтоб среди приятелей появился кто-то, подкованный юридически, дабы снова обвести Нила вокруг пальца не удалось. Вот только, где его взять? Платить деньги за таковые, пусть и очень важные, знания он не мог. Однако, и терпеть новые измены, даже от полезных знакомств, не был готов. А можно ли вовсе без них? Опираясь на последние события, думается, что это — большая редкость.        Не получив должного ответа, женщина продолжила делиться с Галей информацией. Вероятней всего, ей было понятно, что Собакин мало чего помнит — строить не очень-то естественные эмоции у него мало получается. Многим это уж было доказано. Да и Бухарина — не глупая, живет немало лет. Но, вероятно, времени жалеть, что на него потратила, не стала, решив выжать последние соки. Хоть какой-то толк должен быть в том, для чего пришла. — А почему ваш муж не должен о таковом знать? — Гале, быть может, то и не было интересно, она глядела на Нила с презрением, задаваясь таковым вопросом. Хотелось, чтоб сам решал свои дела. Боле того, ей думалось, что уж очень задержалась в гостях и она, и Агата Михайловна. В отличие от некоторых, пока хозяин вовсе не представляет, как самостоятельно в жизни крутиться. Пусть и по-свойски, но с ноткой волнения, девушке хотелось на то повлиять. Действовать, ей думалось, можно только одним ходом — так же, как бросают в воду, ради того, чтоб научить плавать. Страшно, бесспорно. А как иначе? — Вы сказали это тогда, утром нашего знакомства. — Верно. Это настоящий абсурд! Ревнует меня, крепко ревнует, к Соломону Давидовичу. Почему-то для него «глубокоуважаемый», все равно, что «глубоколюбимый». Посему, считаю, наше общение с ним должно остаться в тайне, — Нил усмехнулся. Правильно, видать, говорят, что муж и жена — одна сатана. Один, что всем известно, не мало от Агаты Михайловны скрывает, вторая, судя по рассказам, тоже не чиста. Их дело. Смешно пусть, как нашли друг друга, но, в общем, все равно. Хотя, может, действительно тревожить не хочет, и лишь потому молчит? Случается ли такая искренность? — А я, кстати сказать, даже поводов не давала. Приходится, вот, друга скрывать.        В такие же минуты, Собакин радовался, что ничего и ни от кого не должен прятать. По крайне мере, так он думал, отбрасывая свои тайные похождения, которые тщательно скрывал от глаз Семы. Не завидовал гостье все больше: то замужем за дьяволом, то еще и жизнь себе губит. Но, что же тут чудного, если обоих все устраивает? Любовь, видно, разная бывает. Однако та, кою знал Нил, была либо губительна, либо трагикомична. — Вы что-то надумали? — похлопала длинными ресницами Бухарина. — Я… Честно признать… Не уверен, что могу вам доверять, — тон его был несколько нелеп. — Буквально ничего, из обещанного вашим супругом, я не увидел. Как мне верить, что и сейчас он вас сюда не подослал? Возможно, я слишком жесток по отношению к вам, но поймите правильно. Пока Бухарин отдыхает, да заведует всем, я буквально без рук. Что же это за дела такие?        Застать возмущенного на сей теме Нила, гостья, вероятно, не была готова. Надо полагать выпившим, был более покладист к разговору. Или, может быть, уже разжеванная некогда информация, нуждается во вторичной переработке? Зазря, конечно, эти резкости. Когда хочется человеку помочь, а тот тебя совсем не воспринимает, желание может пропасть. Но, все ж, боялся Собакин остаться без гроша в кармане, такие как фляжник до нитки любого обокрадут, и бровью не поведут. — Я еще раз повторю, мне незачем вас обманывать. Это будет мне даже в убыток. Однако, приятно будет осознавать, что я послужила подспорьем в жизни вашего ребенка и своего приятеля. Соломон Давидович мне раньше помогал, так что, я большая должница, — уж третий раз заводила тему о своем дружке, да и произносила имя его так, как обращаются ныне к императорам, иль королям. — Ну и, Семен… Коли батька не в состоянии сам его прокормить, хоть через третьи руки. Как говорится, с миру по ниточке.        Очень сильно обиженный Нил, к прочему, снова разозлился. Ясно, что озвучена правда, да задето было его мужское самолюбие. От того даже щеки покраснели. Хотелось надуться или уж взорваться — большой вопрос. Предложение о работе мгновенно отклонил. В самом деле, очень повезло получать приглашения выступать, ведь иные не имеют даже того. Выбирать боле не из чего, так что стоило бы согласиться. Ведь, думается, в чем-то Агата Михайловна и права. Если, конечно, не во всем! — Я в состоянии, — заявил уверенно, однако уверенности в его выражениях не было вовсе. — Иначе, он бы не спал так сладко, как сейчас. Разве это возможно на пустой желудок?        Хмыкнув, Агата Михайловна снова скромно улыбнулась, да допила вторую кружку чая. Разговор прекращать она явно не была намерена. — Не хотела вас задеть, Нил Тимофеевич, говорю лишь то, что вижу. Раз уж гостей, извините за подробности, хлебом угощаете, так что же до близких? — не нравилось все то благолепие, с коим она говорила, еле открывая рот, а смысл слов вовсе наводил на ужас. Не надо быть психоаналитиком, чтоб понять существующую правду, да все ж неприятно. Собакин старался как мог, правда, иногда стараний бывает недостаточно. В такие моменты нет смысла строить из себя важную персону, вероятно. Уж больно неправдоподобно. — Вам то какая разница где выступать? Смена обстановки еще никому не вредила. Это будет лишь работа на честном слове. Боле того, даже гарантий не даю, когда вам удастся получить все свои долги. Дело в вашей стычке с моим мужем… Думается мне, в ином случае, все было бы давно уж на руках, — выдержала паузу. — И как бы я своего недотепу не любила, в ваши разбирательства не полезу. Это отдельное искусство.        Затея была достаточно интересной, но, все ж, слушающий то хозяин, пытался понять в чем подвох. Стараясь предугадать, когда ждать ножа в спину, на такие исходы сюжета не набредал. Если уж его так крепко предал фляжник, человек, коего знал много лет, так что ждать от его жены? И дело даже не в их браке — совершенно чужой человек. Иметь множество связей не всегда хорошо, как оказалось. Теперь всех их он боялся как огня. Люди выживают так, как могут, но самое низкое — делать это за чужой счет. В чем только дело? Что случилось с мозгами Бухарина? Прежде ведь с ним Собакин в одной компании частенько выпивал, работал на него не единожды, как, собственно, с Шофранкой и познакомился. Сейчас же совладелец совсем с катушек слетел. Обидно, не ясно чем то вызвано.        Выходит, как бы он не бранил Нила, тот хоть жил по совести, на деньги, кои сам зарабатывал. Никого не обманывал, да и выше головы не прыгал, пусть и очень желал. Скажем, почти стал бы обычным человеком, если б не имел кабаре. Пусть представить его и среди рабочего класса тяжко. Но если бы пришлось, то ничего б не сделал. И пока на улице пахло войной, той страшной, а не юношеской и мужественной, в комнате собралась только настороженность. Исполнитель склонялся все больше к тому, что стоит браться за любое дело, какое только есть. Рано или поздно, он найдет то, что будет приносить стабильность в его жизнь. Стоит только ждать и усердно работать. По-другому не выкрутиться. Но, все ж, важней всего при данных обстоятельствах — оставаться начеку. Мир словно одичал. — Что же, я уверен, Бухарин превратит кабаре в публичный дом, — до последнего ту тему не хотел поднимать. Ранить человека, кой пытается тебе помочь, пусть и не по своей вине, довольно плохой поступок. Есть вероятность, что эти познания были запретными. Агата Михайловна вновь не поверила в то, чего было вполне серьезно. Тема та уж поднималась, посему мысли его появились не на пустом месте.        Шофранка тоже бросила свой недовольный взор. Его было вполне достаточно, чтоб вспомнить о существовании подруги. Все так же работала в кабаре, пусть ныне лишь в роли танцовщицы. Вновь сталось страшно, что Нил проболтается о чем, хоть подобных ситуаций и не бывало. Он сам понимал — не стоит трепаться о прошлом знакомки, но доверия ее почему-то не заслуживал. Девушка полагала, что справится с тем, чтоб самостоятельно наблюдать за происходящим, он — нет. Если владельца кабаре не в грош ставят, что же до артистки, бывшей проститутки? Наблюдение ее — все на что способна. И боле того, если оно будет тихим, молчаливым. Страшно представить, что случиться могло, если бы Бухариновская жена узнала, как публично тот девушку оголял. — Найдите того, кто за тем проследит, — улизнула от спора Агата Михайловна. — Думаю, Галечка бы справилась с тем прекрасно.        Хорошо было понятно, что и ее прошлое не лучшее, какое себе можно представить. Боле того, Бухарину не понаслышке известно кем она являлась. Может, и не было бы столько теплых слов в ее сторону, если б знала супруга чуть больше. Но, все ж, услышанное могло являться и лестью. Иначе… Даже сложно представить, что Агата Михайловна подразумевает за слежкой. Говорит то, вероятно, лишь чтоб Собакин угомонился, да принял предложение. Уговаривать, конечно, она бы не стала, пруд пруди таких, как он. Однако, настоять было бы не плохо. Чудится, переняла волнение. — Я не скажу вам, кто станет играть эту роль, — несколько томно добавил. — Извините, и, я вас умоляю, не обижайтесь. Это только для безопасности моей, — сердечно просил. — Моей, и моей семьи, — несколько неожиданно подытожил. — Да что вы! Я вовсе в это не полезу, — вновь зациклилась на мысли гостья. — Я лишь дала вам совет. Как вы поступите — только ваше дело. Вы главное… Не пейте. Хотя бы в «Бисерине»! — Что? — серьезно затормозил, движения стали неестественно плавными. — Больно не любит Соломош, — набрала чуть больше воздуха, словно ошиблась. Не оговорка ли «по Фрейду»? — Соломон Давидович синих. Так и прогнать может, не заплатив… — В таком случае, я вынужден отказаться. — Ничего не стоит отказаться от выпивки на работе. — Нет, стоит, — чуть повысил голос. — И стоит многого. Очень многого... — Вам это тяжело? — Да!.. Тяжко.        Шофранка с Галей переглянулись. Сказанное не что-то невообразимое, но и не было явью с поверхности. Думалось, не под силам Нилу в таковом признаваться. Да и для чего то делать пред малознакомым человеком? Наверное, есть подвох. Ситуация накаляется.        Самому же ему думалось, что скрывать нечего. Эта правда каждой псине известна. Уж боле того, о алкогольной зависимости Агата Михайловна говорила еще в тот злополучный вечер — одно из ряда воспоминаний, коему удалось сохраниться. И как тут поспоришь? Да и, собственно, для чего спорить? Чего доказывать? Подавно смирился со своей участью. Пусть, думает, смеются, пусть ругают — однако, слышат правду. — Но, что важно, вы имеете право квасить вне работы, — постаралась, словно врач души, углубиться в проблему. — Лишь бы нанимающий вас не видал в таком виде, в каковом видела я. Да и вовсе неэтично людям такового себя показывать! — она успешно и сильно его опускала. Невольно, Нил издал какой-то звук языком и небом. Руки несколько затряслись, а сердце заколотилось. — Это как всепоглощающий пожар, — боле не мог смотреть кому-либо в глаза. — Нет. Я не могу остановиться. Это ровно то же, что и почистить зубы. Вы ведь делаете это каждое утро, правильно? Однако, если пропустите один раз умывание — ничего не случится, при том, чувствовать себя вы будете совершенно менее уверенно, не комфортно. Это не говоря, разумеется, о потребности, которая с годами становится физической. Но, — казалось, это было сказано случайно. — Я попробую. Вы поймите, я серьезно болен. — Правильно! — с особым энтузиазмом вскрикнула Агата Михайловна. — Вы сами посудите, когда от сих заведений следа не останется, то что делать будете? — Как не останется? Какая-то чушь. — Как же? Вы совсем не ориентируетесь в политике, которую транслируют красные? Частной собственности не будет, а значит, не посибаритствовать вам.        Слушатель повертел головой. Подобные высказывания заставили его задуматься, в первую очередь, конечно, о кабаре. Если случится так, Бухарин с Собакиным своего заведения лишатся. Тогда, выходит, никто с него зарабатывать не сможет. Злорадствовал каплю, понимая, что фляжник, немного погодя, станет абсолютно ничтожным. Однако, с уверенностью то сказать нельзя — больно юркий. Куда бы не попал, куда бы жизнь не занесла — везде крутится как может, точно таракан. Значится, над ним не посмеяться, но и волноваться за него не стоит. А вот за себя — обязательно. Удивительно получается, что люди без хоть кой каких навыков, живут лучше чем те, кто отдали на их совершенствования годы. Потому и нельзя полагать, что в мире есть справедливость.        Слепо верить услышанным высказываниям, конечно, он не мог. Ныне все нужно проверить, прощупать, прочувствовать. Надо, важно, намотать на ус подобную информацию. Именно она наводит на размышления о том, что, кажется, Бухарин вновь думает схитрить. Пока есть время — загребает себе в кошелек побольше, чтоб если новая страна придет — под нее подстроиться хоть с кой каким капиталом. Потому и гребет сколько может, о долгах старается не вспоминать. Как их стрясти — сложно представить. Не станет ж Собакин угрожать совладельцу под страхом смерти вернуть. Пусть ему и понятно, что жадничает Бухарин, поделать, кажется, ничего не может. Не стоило вовсе лесть в эту сферу.        Когда-то, когда здание было совсем с иголочки, Нил заведовал им в одиночку. Оно не свалилось на голову, не было случайным приобретением, а являлось родительским подарком на юбилей. Зачем ему такое счастье, правда, долго не понимал. В те годы полученное было для него не больше, чем игрушкой. Думалось, в руках небольшой домик со своими матрешками, куклами и волчками. Мать с отцом посчитали, мол, однажды образумится, да пригодится сыну заведение. Если нет — продаст. Кому же лишним будет свое дело? Важно заметить, что они не учли одного — пока убеждали на сцене выступать, подзабыли, что для управления любым предприятием нужны знания. Они, если повезет, и появляются с опытом, да зачастую такого не происходит. Либо дар, либо яма. Если б каждый умел брать под покровительство кабаки, да выводить из них прибыль — люди бы не тратили на обучение таковому мастерству годы. Отвратительной была затея бросаться за все и сразу.        Даже для тех лет, Собакин был слишком щедр. Неясно правда, из каких намерений: из желания показаться успешным и независимым, иль же из жалости — угощал приятелей все чаще. В какой-то момент под этим незамысловатым словом, стал подразумевать все больше людей. Тогда за близкого человека сходила любая миловидная девочка, просившая выпить или перекусить. Пред столь любезными устоять ему было сложно. Доходило и до того, что толпами подходили, да просили сделать заказ. Зачастую взамен ничего не просил. Вспоминая, как часто Нил был вне трезвого рассудка, из этого следует, что, бывало, из своего кармана кормил много народу. Следить за тем, кто действительно голоден, а кто пришел за чужой счет залить бельтюки было практически невозможно. Если он замечал обман, очевидно, много кричал, дрался, да таковые случаи — единичные.        Когда стало ясно, что тонет его ответственность, опечалился, да перестал пить. Тогда это было не сложно, потому и всплывало в его воспоминаниях, хоть с горестью. Ходил туда-сюда недели две, выступал, да глядел с Мамоновым на девок. И вроде, все по чести. И вроде, нет излишних трат, помощь чужим перестал оказывать. Что же не так? Как же быть? С горькими вестями просил он средств у родственников, да куда вкладывать — не знал. Это была пустая трата времени и нервов. Ничего хорошего не выходило. Хотелось опустить руки, но расстраивать родителей — нисколько. Должны они были рассчитывать на отсутствие умений Нила. Видно, где-то прогадали. Винил себя, да ситуация лишь накалялась. Жить было на что, а вот признаться в отсутствии навыков он не мог.        Тогда и явился Бухарин. Кто конкретно так ноты попутал — никто уже не помнил. Иногда хотелось думать, что он восстал из преисподней, а затем, под руку с самим дьяволом, пожаловал. За годы многое из воспоминаний, вольно и невольно, исчезало. Так и с нашим, тяжко затюкавшим Собакина, героем.        Поскольку в одиночестве Нилу казалось проводить время позорно, вечно брал с собой Сашу. На его фоне, косматого и неопрятного, боле того, выглядел как херувим. Разговоры вести с Мамоновым, как мы помним, было тоскливо, посему когда к их, юному и абсолютно трезвому, дуэту подсел новый человек — его никто не погнал. Конечно, парни во цвете лет, были крайне поражены желанием фляжника присоединиться. Тот заказал коньяка, да стал крайне дружелюбно вести разговор. Он чудился старым и одиноким, от него пахло тяжелыми сигарами и виски. А вдруг и они доживут до такого, что выпить даже не с кем будет? О Бухарине в том числе сжались. — А чего не пьете, мальчишки? — как гвоздем вбито, вопрос засел в голове Собакина до нынешних дней. — Я угощаю! — подумал он, что новый знакомец — широкой души человек. — Я вынужден отказаться, — хоть слюнки и текли, отвечал Нил. — Мне нужно работать, следить за кабаре, с ним некоторые неурядицы. В ином случае, сам бы указал вас отпотчевать. — Что же за неурядицы такие, кои нельзя решить за хорошим хмельным разговором? — подливал коньяк. — Это, кстати сказать, помогает связкам разгорячиться. Помяните мои слова.        И он помянул. Семь лет эту глупость из головы не мог вытравить. Быть может, все это глупое заблуждение, но настолько Нил к нему привязался, что верить начал свято. Вот она — сила самовнушения! Именно потому, когда встретился с Соломоном Давидовичем, крайне боялся выступать на, как думалось, сухое горло. В первый же день прийти проспиртованным — затея плохая. Там, как обживется, можно о таком подумать. Пока рано.        Очутившись квартире друга Агаты Михайловны, чувствовал он себя крайне унизительно. Пока его новый властитель рассиживает, почти лежа на стуле, исполнитель, как насильно, стоит пред ним, вытягивая ноты. И эту горькую пилюлю он принял не только за просто так, но и, как явно видно, по своему желанию. Не полагал, что будет отбор, прослушивание, посему крайне волновался. Волнительно, когда глаз с тебя не сводит человек, точно ругая взглядом. Думалось насмехается, и лишь потому слушает — забавляет. Чувствовал исполнитель себя уличной девкой. Впрочем-то, работой Нила и без того является развлечение людей. Но все же, не приятно когда тебя оценивают.        Комнатка была пуста, на пороге каждой двери была замечена мезуза, в общем-то, жилье было чистеньким, пусть достаточно скромным — зал, покои, кухня, да санузел. По крайне мере, Нил считал, что именно в такой логике обставлена мебель в остальных комнатах — его провели лишь в одну. Видно, для обоих тот день был очень ленивым. Старался, но на Соломона Давидовича глядеть не мог — сразу сбивался, краснел. Не профессионально рассматривать обои, мягкий коврик под собой. Стушевавшись, даже не думал, что будет, если наниматель откажется. С ним такового не случалось. От чего-то не выпадало случаев, когда нужно доказывать свои навыки.        Пока пел, дабы не дрожать, старался отвлечься. Но, вот беда, не получалось! Пусть впервой видел нового коллегу, уже распирало от злости, негодования. Думалось, не он должен оценивать, разглядывать, искать пылинки на чужом фраке. Это место, по праву, Собакина. Коим образом оказался на противоположном — не понимал. В какой момент доверчивость его пересилила, что кабаре стал с Бухариным делить? Как фляжник на того воздействовать смог? Этого не было в памяти. Даже если долго сидеть, копаться в ней, ничего не явится. Хотелось отбросить мысли, что сделку совершил не в трезвом виде. Есть вероятность полагать, что так оно и было.        Надо отдать, все ж, должное, в десятом году удалось их дуэту подняться лишь за счет труда сообща. Нил выступал, приводил народ, а, соответственно, всем остальным занимался Бухарин. Тогда он стал для молодых примером мужества и решительности, хотя совсем не являлся тем, на кого стоит равняться. О том, что юный певец к нему обращался с почтением, мы поняли уж из ситуации с коньяком. По итогу, один из них получал и как исполнитель, и как совладелец, но вовсе ничего не решал в заведении. Если что-то придумывал, второй звал его за стол, мол, обсудим за выпивкой и, что поразительно, всегда находился компромисс. Может быть, фляжник просто понял как, в каком состоянии, стоит воздействовать на Собакина. Посему же, не многим серьезным людям было известно, кто в документах кем является.        Что печально, пока прослушивался, осознал, что нет из последних лет лучшего воспоминания в трезвости. Все веселые и яркие события происходили в бреду. Наверное, уж и не мог испытать восторга, даже от самых неординарных вещей. Организм, словно свалка, которую нужно очистить, в первую очередь обратившись к разуму. Так быстро, в пелене какой-то пьяной сутолоки, взял Бухарин все на поруки, что кричать хочется. Кто ж знал, чем все обернется. Все могло закончиться многим хуже. Вероятно, Нил бы закончил как выпивала и зависимый, если б кабаре не имел. Со всеми внезапностями, как уход в монастырь, в одиночку столь тяжкую работу бы не потянул. Вернувшись в Новгород, в ином случае, увидел б пред собой пустующее заведение. Все делается, как говорится, как надо. Судьба, хоть на сей раз, была на него стороне. — Ладно, — тихо, но четко произнес Соломон Давидович. — На сегодня хватит. Хорошего понемногу, — в темных глазах его, чуть округлых, засияло что-то светлое. Большие, при том, колоритные черты лица, нисколько не отталкивали. Хотелось ему отдаться, но есть ли хоть толику доброты в человеке напротив — неизвестно. Новоявленного знакомого Нил воспринимал враждебно, поскольку все вспоминал о недруге. Ничем они не были схожи, но он все ж был как на иголках. Невесть для чего кивнул, и мгновенно пожалел о том. Случайное действие… Но насколько глупое! Вдруг чего подумают не то? — Вас хорошо зарекомендовала Агата Михайловна, и мне ваш романс пришелся по душе. Хотите работать — будете.        Безэмоционально Собакин отреагировал, словно иначе быть не могло. Разговор вести им было больше не о чем, сближаться Соломон Давидович с новым подчиненным не желал, потому лишь проводил того до выхода. Так, со всей учтивостью, пожимая руки, они прощались, условившись на определенный день. Лишь дверь захлопнулась, как радость с лиц обоих пропала. Сел Нил в пролетку, да поехал домой.        В душе ему было крайне одиноко и неуютно. Скучно, очень тоскливо. Неужели придется каждый раз так до дому одному добираться? До чертиков нудно. Боле того, времени — восьмой час. Чем заняться не представлял. Пожалел себя, пусть несколько с иронией. Никак уняться не мог. Кошмар! Но, надо надеяться, Шофранка выполнила свое поручение — принесла спиртного с кабаре.        Морозный воздух так и бил в лицо, несколько по ушам. Улицы выглядели изумительно, пусть несколько жутко. Хотелось вдохнуть побольше в легкие, да наблюдать за тем, как быстро сменяются переулки пред ним. Он закурил, совсем не задумываясь о извозчике, откинулся на спинку. И все-таки, что-то душило побольше дыма папирос. Неведомая тревога так давила, вечно напоминая о себе. Откуда ж корни ее — понять не мог. Тишина напрягала, но поговорить не с кем. Осталось лишь глядеть на звезды в ночной мгле, которые так давно явились, пусть времени еще мало. Они были яркими и такими далекими… Их и не хотелось трогать, лишь с изумлением наблюдать, как за волшебным творением. С ними никогда, кажется, ничего не происходит. Одно спокойствие и умиротворение. Всем бы так.        В голове прокручивал он свое пение пред Соломоном Давидовичем, раздумывая какие ноты брать не стоило. Пусть ему понравилось, да идеала нет. А если того нет, соответственно, его не достигнуть. Про себя так же отметил, что в работодателе не было той знойной черты, что была в Бухарине — настойчивость, навязчивость. Самый обычный, маленький ростом и характером, человек. Никакого впечатления он не произвел, и потому страх был совершенно не обоснован. Меж ними думалось, больше сугубо деловых отношений ничего не сложится. Лучше, думается, так, чем внезапная фамильярность, как то произошло с предыдущим коллегой. Каждый будет делать свою работу, а не как с… Надоело уж о нем вспоминать! Весь день, нет-нет, да всплывет.        Воротившись домой, Нил сразу ринулся на кухню, принялся искать выпить, но совершенно ничего не нашел. Его охватила печаль, а затем неумолимая ярость. Крепко сжав руки в кулаках, хотел было позвать Шофранку, да опомнился — только на работу отправилась, вероятно. Кабаре его живет ночной жизнью, все лишь собираются. Даже звать не стал. Посчитал, ничего страшного не случится, коли ночью дома посидит без различных увеселений. Ехать же к бывшему рабочему месту нет настроения. Лучше отоспаться — завтра выступать. Зато, следующим вечером будет вдвое больше алкоголя! Ох, и это единственная радость, единственный стимул.        Свет всюду был приглушен, тихо, как на кладбище. Сема, что не удивительно, спит. Опустошенный и печальный Собакин нисколько не удивился, когда застал на кровати своей Галю. Она, лежа на краю, у маленькой лампы, читала что-то из небольшой библиотеки Шофранки. Поздоровались кратко, пару раз переглянувшись, да она вернулась к своему занятию. Изучала видно, что-то интересное.        Оставалось Нилу лишь перенарядиться в уютную одежку, да лечь под одеяло. Постельное было прохладным и чистым, точно кто-то только что принес его с мороза, да постелил. Нос учуял запах свежести, клонило в сон. Молча, совсем без лишних слов, заключил в объятья Галю. Так удобней и спокойней. В ее компании чувство тревоги почти угасало, медленно стирая за собой следы. В отличии от всего окружающего, девушка была теплой, от чего прижать к сердцу ее хотелось лишь сильнее. Пролез под руками, которыми она держала книжку, лег на плечо. Думается, читать в такой позе не больно удобно. Однако, помеху Галя устранять не стала. Пусть пред глазами и путались чужие волосы, лишь пригладила их, да вздохнула. Надо полагать, это ситуации помогло в меньшей степени. Впрочем, если будет лежать спокойно, не потревожит.        Обычно, в самые суровые будни, в это время Собакин или просыпался, или собирался уж выходить из дому. Но тот день вышел пусть и скудным, зато утомительным. В мирной тишине он размышлял о чем-то. Думалось, до утра было б славно просидеть в тишине. Но к ней, все же, был крайне чуток. Слышал, как девушка переворачивает страницы, двигает стопой, от чего появляется еле заметное шуршание покрывала. Эти мелочи, кои многих могли бы вывести, ему чудились милыми. Хотелось попросить почитать в слух, но не примет ли она это за наглость? Про себя отметил, что если бы Галя обратилась с подобной просьбой — послушно согласился бы. Но самому ему, почему-то, для того нужна была дополнительная уверенность. Медленно набирался сил. — О чем это произведение? — только вот, идею почитать себе так и не озвучил. — О трех сестрах, — полушепотом ответила Галя. — Какие-то ничтожные драмы. Погань редкостная, если честно. Затягивает, и хоть понимаю, что глупость несусветная, а интересно, чем закончится. Таковое описание напоминает мне мою собственную жизнь, — улыбнулась, а слушатель лишь робко усмехнулся. — Хочешь послушать отрывок? — этот вопрос отразился где-то в глубинах души. Показалось ему поразительно приятным совпадением, что смогла она мысли прочитать. Надо же! Второй раз. Долго не гадая, согласился. Да и думать то, впрочем, не о чем.        Он глядел в книгу, но когда голова боком повернута, это, конечно, не лучшая затея. Ничего не ясно. Да и когда столь ласковый голос все вслух произносит, следить за строками бессмысленно. Рассматривал ее симпатичные ручки, моргая крайне редко и медленно. Даже то, что речь Гали была плавна, уютна, в сюжет вникнуть никак не получалось. Важней была не суть, а само звучание. Успокаивает… Главное, чтоб позднее не задалась вопросом о самой истории непосредственно.        Как бы не старался — все равно Собакин задремал. Это случилось так внезапно, что даже Галя затормозила осознать, в какой момент ее перестал внимать. Не сопел даже, потому поняла это лишь тогда, когда обратилась с вопросом по тексту. Без толку. Будить не стала, продолжила чтение про себя. В самом деле, думала она налить злополучного чаю, если хлеб остался — перекусить. Для того нужно было, конечно, подняться, а вот мешать спать почему-то не хотелось.        Так мучительно она пролежала около получаса, затем книга надоела. Не так, чтоб навечно, но глаза перенапряжены, очень сухие, а разум уж ничего не соображает. Надо сделать перерыв, если вновь захочется вернуться к воображаемым героем — сделает то. А пока они совсем приелись. Могла бы кратко и легонько сдвинуть, но принялась будить. Поскольку Нил, после того печального дня с выстрелами, был как на иголках в постоянном режиме, вздрогнул, мгновенно очнувшись. Почувствовал как осторожно водит девушка ногтями по коже рук, да вновь тихонько лег. Как будто украдкой, чувствовал ее касания и вновь терялся, затем опять пробуждался. Странный круг. — Я утром, полагаю, домой поеду, — вполголоса уведомила. Реакции никакой не послужило — спросонья мало чего собеседник понимал. — Зачем? — в глаза неприятно бил свет. Пусть он был тусклым, после абсолютного мрака напоминает жжение солнечных лучей. Хотелось прикрыть очи вновь, что он, собственно, и сделал. — Почему бы тебе не остаться здесь? Со мной? — ощупью дотянулся до руки, да кратко поцеловал. Хотелось, чтоб она не уходила никогда. — Мой дом там, помнишь? — Но ведь в Городках у тебя совсем никого нет. Разве я не прав? — говорил как-то лениво. — Прав. Потому то туда и стоит вернуться, иначе мал шанс, что новые знакомства обрету. А сейчас время такое — их бы побольше надо. — Тебе придется тянуть на себе дом, все хозяйство… — Потяну.        Легко нахмурившись, Нил открыл глаза, да быстро заморгал. Это же ощутила Галя, поскольку тот все лежал на ее, довольно глубоком, декольте. Затем поднялся, с абсолютным непониманием поглядел на даму, но ничего не сказал. Опустился обратно. Так хотелось говорить, а сказать нечего. Было ясно, что, кажется, она хочет взять на себя больше, чем сможет унести. Это вполне очевидно. Ни денег, ни работы, ни, как она уже упомянула, полезных приятелей. Все равно, что взять билеты в одну сторону на неизвестную тебе землю, а потом смотреть чем эта идея закончится. Решил, что толку учить нет. Молодая очень, не поймет. Кто в ее возрасте не желал бросить все, да умчаться подальше от старых друзей? И даже те, что постарше, время от времени, так импульсивно убегают от своей действительности. Что уж до двадцатилетней девки? Надо полагать, она уже все рассчитала, все представила: от роскошного сада, до уютной ванной. А вот знает ли как это воплотить в реальность — другой вопрос.        Нет ничего плохого в том, что Галина решила взять себя в руки и начать трудиться над своим гнездышком. Однако, если опустить то, что как минимум, это крайне опасное занятие, одной обживаться в чужой местности, так еще и совсем невыгодное. Стремление не всегда имеет толк, если оно слепое. На что она, хоть, питаться будет? Верно, у нее был план в голове как выживать, только не учла одного — в стране не то время, когда каждый может подняться с колен. Когда все закончится, упорная работа, должно быть, сыграет ей на руку. Пока об этом рано думать.        Можно предположить и то, что ей было некомфортно жить за чужой счет. Или же, квартира, полная людей, к тому же маленький ребенок, не устраивала. Слова соседки заставили задуматься? А, вдруг, просто истосковалась по родным стенам? Это чувство знает каждый, можно разделить. Не многим нравится задерживаться в гостях. Видно Галя, в отличие от Шофранки, не была такой авантюристкой, более домашний человек. Ей не нужно было искать где переночевать, бояться, что однажды окажется на улице совсем одна. Всем, у кого есть шанс к стабильности, не хочется ее терять, но то, кто на какие жертвы пойдет ради нее — совсем другой разговор. По крайне мере, в одиночестве никто не станет бранить тебя за то, что ты сделала, а что нет. — Выходит, сегодня наш последний день? — задался неочевидным вопросом Нил.        Он и сам не шибко понимал, к чему это сказал. Все та же тревога, которая затрагивает вообще все грани его жизни, включая, конечно, и подругу. Хотелось бы попросить остаться подольше, вразумить одной в поселение не соваться, да только… Зачем? Всем не поможешь, как бы ни хотелось. Так подумать, его положение самое нестойкое, какое могло бы только быть. Станет дальше волноваться, и, наверное, чаще писать. Как-то свыкся с тем, что она все время рядом, хотя времени прошло всего ничего. А уж предлагать погнать Шофранку, заменив ей Галю… Эти чертовы мысли раз за разом являлись, да к устам, благо, не подходили. Нельзя ж обращаться так с людьми. Хотя, честно признаться, он совсем не осознавал для чего так ко всем тянулся. Ранее такого не было, посему чем вызвано — догадаться сложно. — Почему же последний? — настороженно вопрошала она. — Хочешь, чтоб эта встреча стала нашей последней? Я не буду противиться, — чуть сгорбилась. — Обижаться тоже не буду. Ну, это лишь несколько странно. — Я… Нет, — несколько оробел. — Совсем нет. Не о том думаешь.        Собакин не мог собраться с мыслями, все они были хаотичны. Теперь они не понимали друг друга так же, как Галя с Шофранкой. Но, все же, хотелось надеяться, что это единичный случай. Для того надо раскрыть свое сердце, перестать мудрить. — Последний, на долгое время, — уточнил. — Я неправильно выразился.        Галя помолчала, да ниже опустилась в кровать — спина все еще ноет. Она поглядела на потолок, и задумчиво прикусила губу. — Должно быть. Не думала об этом, — развернулась к Нилу лицом. Тот взглянул в глаза ее, и длилось это лишь краткое мгновенье. Затем он перевел свой взор чуть ниже, правее, левее… От чего-то сложно удержать свое внимание на чужом лице. Это напрягает. Не лучшая картина, вероятно, со стороны Гали наблюдать, как глазки бегают. Немного оробев, глотнул слюну. — Что ж ты так печешься об этом?        В ответ лишь пожал плечами, тяжко вздохнув. Хотелось придумать что-то такое, чтоб ей желалось возвращаться раз за разом. Но зачем? И почему такие мысли? Хочется надеяться, что он заведет вскоре новых приятелей в кафе, поскольку так тяжко отказываться даже от одного.