Часть 16. Так не трудно.

       Настроения в стране все более напряжены, но это не отменяет того, как бывает сложно каждому поодиночке. Это и создает общее негодование, вероятно. Люди винят в проблемах себя, своих близких, а затем и стоявших выше — неясно, что происходит. Один лишь Нил, думалось, злорадоствовал, как настоящий ребенок. Все ждал, пока будет вынесен приговор по делу Бухарина. Конечно, прочитав свод законов, он узнал, что не многое ему светит — арест. Жаль, что не ссылка, как это происходит с политическими заключенными. А так хотелось бы! От представлений, как в нищете, в грязи и за решеткой, находится фляжник, краснели уши, что было даже ярче, чем воспоминания о любви минувших дней. Самая приятная картина. Хотелось надеяться и на то, что за время заключения его, Агата Михайловна уйдет, найдет себе спутника получше. Между тем, Собакин все понять не мог что ее удерживает в золотой клетке.        В кабаре свое, где зиждилось новое поколение буржуев, когда он заглядывал, знакомых встречал, то те, как один, твердили, что он эгоист. Повторяли это в лицо, и за глаза, но даже так, себя не защищал, считая, что поступил правильно. И как только удается? Одни возмущались, что Шофранку погнал (та молчать о подобных известиях, конечно, не стала), другие считали, что Бухарин зазря получит. Нила, в свою очередь, волновали совсем другие вопросы — когда пройдут синяки, как дела у психической составляющей сына. Оба вопроса, разумеется, оставались открытыми.        Немного погодя, когда хоть каплю отошел, продолжил работать в «Бисерине», только Агату Михайловну больше не видал. С ней, конечно, очень хотелось поговорить, но всяко страшно теперь. Думалось, может, фляжник ее запер дома, запретил выходить, или вовсе на нее тоже руку поднял. Пока нужно себе помочь, и потом только ее искать. Но, надо надеяться, Соломон Давидович бы уже забегал и помог без лишних лиц — они довольно близки, чего не скажешь об взаимоотношениях с Нилом. Странным было бы задавать такие вопросы работодателю, несколько подозрительно.        Семе все ж таки пришлось увидать разукрашенное лицо отца. Вечно прикрываться невозможно, любому будет хорошо понятно, нужно как-то взаимодействовать с мальчиком, ухаживать за ним. Это пугало маленького, но боле делать нечего. Наверное, тот скучал по Шофранке, но такие тайны его души Собакину были не знакомы. Он и не пытался в них рыться — настала новая эра одиночества. В ней он должен был научиться, для начала, готовить, соблюдать хоть кой какой режим, прочесть пару книг по воспитанию, а потом уж в голову непосредственно воспитанника лезть. К слову, путеводитель по родительской жизни у него давно имелся, но в руках все никак не появлялся.        Как-то проснувшись в самую рань, стал писать очередное письмо Галине, продолжил питать иллюзии. Оно было крайне печальным, даже слезливым, если вдуматься в слова, словно крик о помощи. Нужна была она. Очень нужна. Мысли о том, что пока вся ответственность на плечах Собакина, очень удручала. Очевидно, он понимал — не на кого больше скинуть, но хотел хоть каплю поддержки. Подумывал также, чтоб с родителями связаться, попросить совета. Как же так выходит? Их все еще не волновала судьба близкого человека? Как с ними пообщаться? Надо было слушать, когда прощаться приходили! Все, что осталось у него — семейное фото и чертов портрет, украшенный сзади суицидальными мыслями. А Нил ведь мог оказаться на месте Шофранки. Какая-то чушь.        Так хотелось к людям, которые счастливы и без этой, поразительно странной, ячейки общества. Однако, продолжая ощущать себя самым нелепым, даже радовался он, что стал отцом. Иначе, при таковых обстоятельствах, остался бы совсем один. Тут, хоть юный и несмышленый, но все-таки человек. С ним, как оказалось, если не ревет, даже приятно проводить время — много слушает, мало говорит. Большое лекарство от тоски.        Ничего не оставалось, кроме как пользоваться гримом в несколько слоев — работа ждет. Только она, к сожалению и занимала мозг. Она, и зарплата. Нужно было изловчиться привести себя в порядок, придумать как не волноваться за Сему. Всего одного дня хватило, чтоб понять — один ночевать он больше не будет. Пока Нил выступал, сердце стучало, почти сбивая. Нет, ну так же нельзя! Ощущение складывалось, словно оставил что-то на плите или дверь не закрыл — никак иначе. Что еще более жутко — фантазии, как сын просыпается, рыдает, в окна лезет. Пусть уже долго друг друг знают, близко — никак нет. На что способен ребёнок — не понятно. Ему всего три, но дома по вечерам оставить его не с кем. Обратился бы к соседям, да и им не доверял.        Закончив петь в кафе, сразу ринулся домой. Некогда было лясы точить, да и не с кем. К счастью Нила, работодатель его был достаточно нелюдим, и не имел привычки, как Бухарин, пить, наблюдать за каждым. С чем это было связано неясно, но можно предположить — другими делами занимался. Вероятно, был другой человек кто выполнял эту работу, но и тот, так же, оставался в тени. Почти и не видал Соломона Давидовича, кратко говоря. Но даже если б и видал — про Агату Михайловну маловероятно, опять же, что мог бы уточнить — присутствовала некая субординация. Может, она и не была нужной в данной ситуации, но через себя переступить не мог. Однако, интересно все же.        И так, со сбитым, крайне сбитым, дыханием, он считал минуты до возвращения. Даже не понятно, чего так трясет, как от мороза, только изнутри. Может, без Семы все и было бы проще, но жизнь его казалась крайне ценной и важной. В квартире могло происходить что угодно! Ну как же иначе быть? Няню нанимать — крайне дорого, а Шофранку под боком иметь — опасно.        Жизнь второй, кстати говоря, была так же интересна Нилу. Если в кабаре говорят о том, что ту прогнал, значит, все пляшет. А пляшет ли только? Встретил бы Арсена — поведал абсолютно обо всем, если тот вовсе выслушал бы его. Но стоит ли говорить о том, как сильно брат о сестре волновался? Может, помог бы хоть как. А где его взять? Верно, он все еще служит. Если жив, конечно… Да и, в прочем, совсем не до решений чужих проблем. Нил попытался помочь, а она сама в это вляпалась. Теперь только и остается надеяться, что к родственникам вернется.        Тихонько, света не включая, Собакин зашел домой. Даже шум дверей, казалось, сына мог бы разбудить, хотя и слышать, как ночью кто-то является для него обыденность. Маловероятно, что подскочит. Тем не менее, лучше уж подскочит, главное, чтоб жив.        Спал Сема, укутавшись в одеяло, даже не двинувшись с момента, как с отцом попрощался. Это было просто чудно! Трогать его, как бы ни хотелось, Нил не стал — разбудит. Так же тихо удалился обратно из комнаты, убедившись, что все в порядке. Наконец, душа утихомирилась, и можно было тоже лечь к себе в кровать.        Только глаз прикрыл, как забрал его сон — поразительное явление. Верно, устал, но много не проспит, он ведь, не будем забывать, заядлый алкоголик. Обидно, но стоит чаще себе отказывать, и, должно быть, через пару недель все восстановится. Правда, сам Нил наверняка не знает в чем проблема его недосыпа, ведь он не врач. Даже если с ног валится, долго отдохнуть, как обычно, не получается. Видения нечеткие, какие-то серые, как у мелких животных, разобрать сюжет сложно. Боле того, паранойя о преследовании, словно снова опасность придет. Там стреляют, здесь колотят, как быть в трезвом рассудке? Каково же тем, кто совсем беден!        Прошло пару часов. С невообразимым страхом, что и следовало ожидать, Собакин внезапно очнулся. Рядом не было никого, но ощущение чужого присутствия не покидало, словно в одной из этих комнат кто-то затаился, выжидая, когда нанести удар. Потер глаза, рану на носу, повторяя себе, такового быть не может. Не может мир перевернуться, пока тот дремал, да и шум любой давно заставляет его дрожать. Не проспал бы он чужого визита, а значится, зря волнуется. Все же, резко поднялся, предположив, что это, наверное, дело в родительском сердце. Ни шума, ни гама, на часах три — почему иначе не выходит спать? В очередной раз направился в детскую — в ней опять тишина и покой.        От очередного убеждения, что страшиться нечего — легче не стало. Вот камень где-то в груди, и все тут! Выпить нечего, хотя так и хочется, а снова оставлять ребенка, пока за алкоголем побредет — дурная идея. Взять ли с собой? Тоже, вероятно, не стоит, маленькому еще весь день на ногах нужно выстоять. А может, даже пол ночи. Нил уже задумался, чтоб брать Сему в кафе — найдется ему где-нибудь место несколько часов подождать. Пусть он не будет в большей безопасности, но хоть недалеко, под боком. Значит, тяжелые сутки впереди — надо уже отдаться сну. Тем не менее, никак не получается. Так и с ума сойти не сложно.        Нил повертелся пару раз, пред глазами какие-то люди, случайные фразы. Страшно стало побольше — это, кажется, один из симптомов алкогольного делирия. Неясно, что внутри происходит, но делать с этим явно что-то надо. Дабы хоть каплю себя утихомирить, снова направился в комнатку детскую. Спит, что не удивительно.        Сам не зная для чего, поднял на руки Сему. Это оказалось крайне сложно — нужно не разбудить, тело Нила все еще болит от побоев, да идти тоже сложно. Таким образом, с крайне неприятными ощущениями, он пытался перенести маленького к себе в покои. Комедия какая-то выходит: обычно, когда дети засыпают вне положенных мест, переносят их в комнатки. Тут же все наоборот.        Медленно Нил опустил сына на подушку, прикрыл одеялом, проверяя спит ли он, и самое главное — жив ли вообще. Думается, все в порядке. Вздохнул он с облегчением, да накрыл мальчика одеялом, и рядом сам рухнул. Сердце колотилось серьезно, понять уже сложно от чего — физическая нагрузка, или же непрекращающаяся паранойя. По крайней мере, так хоть толику попроще будет, теперь Сема прямо тут, перед глазами, и с ним случиться может мало что. Да и, коли чего, отец в состоянии за него постоять. По крайне мере, сам он так считал.        Засыпая, Собакин думал о том, что к таковому соседству не надо привыкать, это как-то совсем не хорошо. Поразительно, правда, почему, когда полон был дом людей, его абсолютно не волновала безопасность потомка. Хотелось поскорее сказать своим мыслям, чтоб они замолчали, и уснуть, но никак не получалось, от скуки рассматривал Семена, еле заметного в ночной мгле. Вдруг это вообще не его сын? Одни надоедливые строки за другими, точно дьявол шепчет на ухо.        Внезапно заснул, внезапно и проснулся. Ощущения были такие, словно даже и не дремал. Чумазый Сема где-то бродил, лепетал невесть что (вероятно, это было звукоподражание какой-то технике), а затем и стал будить своего воспитателя с пустой кружкой в руке. Поморщившись, Нил понял — настало очередное утро сирого отца. Отвратительно, что хочется прогнать взятую на себя ответственность подальше, однако делать он этого не стал — поднялся, да принялся ухаживать за ним.        Так быстро, но тяжко, пролетел день — глава семьи продолжал учиться готовить, стирать, убирать, при том, не пропускать плохих настроений мальчика. Весь этот быт крайне был неприятен, злился он на все живое, а в первую очередь — на себя. Кто-то сказал ему на днях, мол, сейчас у юнца самый тяжелый и шебутной возраст — дальше проще будет. Только на это и оставалось надеяться. Находиться в роли домохозяйки и няни оказалось крайне сложно, к тому же к вечеру уже валился с ног — нельзя дать слабину. Еще работа впереди. Словно пыль, от коей так старательно избавлялся (ведь все это — бактерии с микробами, сыну может навредить), теперь в легких, крик далеко звоном в ушах отдается, а руки огрубели от стирки. Каждую секунду вспоминается, что еще и пол ночи воротил развлекать.        Сема же, погружаясь вечером в транспорт, был крайне весел. Ему не было одиноко или грустно, совсем наоборот, думается, ценил каждую минуту времени, кое было на него потрачено. А тут, боле того, всюду люди, огоньки, и где-то даже слышна музыка. На месте не сиделось, крайне интересно какое будет продолжение вечера, он пытался что-то сказать, показать, что восхищало, но только уставший папа не реагировал, лишь запрещал голову к улицам высовывать, да сажал на место.        Так же, с настроением, мальчик зашел в кафе. Оказавшись на стуле, глаза его разбегались — глядел то на сцену, то на блюдца пред собой, то на людей. Меньше всего теперь его интересовал Нил — на него уже нагляделся. Неинтересно. — Сиди спокойно, — строго, но тихо, он попросил. — Что хочешь? Сейчас закажем еды, и пока ты трапезничаешь, я выступлю. Не шуми ты, я прошу.        В какой-то степени было стыдно, всюду знакомцы, а он как курица-наседка. Боле того, нельзя быть уверенным, что Сема не уйдет от стола, не потеряется. Очередное трепание нервов! Вероятно, даже половина услышанного, ему была не ясна. Как донести столь простую просьбу в детский разум? Нил то и дело доставал часики на металлической цепочке из карманчика, глядел сколько осталось до выступления, рассчитывал время на грим, пытаясь просчитать и то, когда малышу захочется уйти. Как дальше жить в таком режиме — сложно представить. Да боле того, каждый день на блюда денег не будет хватать, из чего исходит — заниматься мальчику будет нечем. В гримерке тоже страшно оставлять, за столиком он хотя бы на виду.        Выглядывая когда ж юркий официант, двигаясь так изящно между полупустых столиков, дойдет и до них, Нил уловил взглядом Соломона Давидовича. Тот шел к сцене не спеша, почти ни с кем не здороваясь, не разговаривая. Почему он явился? Очень хотелось остаться незамеченным. Не нужны лишние вопросы, лишние разговоры, возможно, лишние упреки. Видно, того было не избежать. — Доброго вечера, — остановился хозяин у нужного столика. По телу же Собакина несколько раз дрожь прошла. Боязно, если сейчас из-за того, что младшего привел, с работы погонят. — Доброго, — утомленный прозвучал ответ. — Работаете сегодня? — Да, через некоторое время выхожу. — С птенцом своим? — Нет, он тут посидит, подождет… — Шума с гамом не будет? Другим не помешает? — Ни в коем разе.        Все же, медленно отодвинув стул, Соломон Давидович опустился в пустое кресло, за стол. Что и говорить, явно честить сейчас будет, если дальше по делам не идет. Предположил Нил так же, мол, по мимике наниматель понял, что ему лгут — это действительно плохо. — Один тут будет? — молча кивнул собеседник. — Не положено так детей оставлять, навредить себе может, другим. Дома то не с кем сидеть? — Нет, но, во всяком случае, я в обязательном порядке решу этот вопрос. Скоро. — Пусть тогда, пока со мной посидит. Зачем лишний раз дергать еще не сформировавшуюся нервную систему? — Не стоит, мне неудобно вас напрягать, — появились лишние подозрения и к Соломону Давидовичу. — Мы послушаем вас со сцены, да я пойду. Люблю детей так же, как и Агата Михайловна, мне тоже уж пора их ждать, к слову говоря. Так что, идите, не волнуйтесь, спокойно подготовьтесь, да делайте свое дело. — Спасибо.        Изучающий нового человека Сема, почти, казалось, не заметил, как папа отдаляется. Тот же, в свою очередь, пытался не оборачиваться, направляясь к гримерке. Почему такая душевность, сердечность? Страшно подумать, да и не больно хочется. Пока данная личность его не подвела, значится, делать выводы рано.        Горло сушило, так и хотелось снять стресс, все тревоги с невзгодами, к примеру, алкоголем, чем угодно, даже хорошим советом. Зайдя в гримерку, он надеялся там никого не застать — так было обычно, лишь изредка, по праздникам, лицами исполнителей занимался профессионал — экономия в деталях. В таковом случае, мог бы посидеть в тишине пару минут, подумать, пока самостоятельно приводит себя в лучшее состояние, это было бы настоящим подарком судьбы. Однако, его он не получил. На небольшом диванчике, в столь небольшой, но больно знакомой комнатке, сидела незнакомая ему дама с длинными, крайне красивыми, русыми волосами. Глянул Нил на нее оценивающим взглядом, да ничего не сказал — забылся, находясь на иной волне. Вероятно, где-то внутри, про себя, отметил, что девушка вполне симпатичная, однако развивать эту тему не стал, ведь голова хлопотами забита донельзя. — Прошу простить, вы не Соломон Давидович? — тогда она заговорила первой, несколько скромно. — А что, сильно похож? — повел себя заносчиво.        Несколько растерялась, видно, собеседница от внезапных дерзостей, от чего ответы подбирала с трудом. Но в то же время, заметила на себе липкий взгляд. В свою очередь, Нил отвлекся на зеркало, нарушая неловкий зрительный контакт. Мысленно сравнил свой вид с грушей, помятой от падения с дерева и начавшей гнить от того, что никто ее так и не поднял. Пред тем, как начать замалевывать синяки, решил выкурить тяжелую сигару, кою давно таскал с собой, да рядом с мальчиком не доставал. — Не исключено, ведь я не знаю, как он выглядит, — жантильничала дама, что и Собакин ухом уловил. Зачем — б-г знает. Молча принял сказанное, не считая нужным давать ответ. — Вы не могли бы позвать его, если знаете о ком речь? — Вы имеете дерзость меня отправлять куда-то? — негодования все больше, главное — не вылить желчь всех проблем на невинного человека. — Вы не обессудьте, я тут сижу уже, без стеснения скажу, битый час. Приятель некого Соломона Давидовича меня позвал, скажем, составить компанию ему, но позже собрал кучу проблем и пропал. Я правда, как видите, тут, посему сказали хозяин за друга, в знак извинения, средства передаст. — Какие средства? Что случилось? — гримерка серьезно пропахла табаком. — Хочу вам сказать, он не очень то сюда спешит, — и Нилу не было б проблемой работодателя позвать, да кто тогда следить за Семой будет? — Что же мне теперь делать? — пробурчала под нос, а затем прикрыла его маленькими ладонями, точно готовясь заплакать. — Мне срочно нужны эти одиннадцать рублей.        Понимая, что это, верно, монолог, Собакин молчал, раздумывая, что же стряслось. В диковинку, очевидно, чужие проблемы разгребать. Все же, если хоть чего-то сделать может для милой барышни — почему нет? — Какая взаимосвязь между «составить компанию» и одиннадцатью рублями? — появились несколько острые предположения, лишь подступался, чтоб понять кто пред ним.        Незнакомка поджала губы, но отвечать не стала, лишь немного раскраснелась. — Одиннадцать? — хотя был крайне ошарашен, но говорил спокойно, тем самым к себе располагая. — Не больше шести. — Мне нужно одиннадцать… — Почему так предорого? — На свои нужды... — Займитесь делом полезным, пока не стало поздно.        Они снова замолчали, Нил медленно докуривал сигарету, поражаясь, почему вечно натыкается только на таковых особей. Видно, есть в этом логика — притягиваются лишь ему самому подобные, в какой-то степени, хоть хотелось бы с иными знакомства заводить. — Быть так, давайте шесть. Простите, виновата, я в этом мало разбираюсь, не могу боле ждать — тошно. Первый раз прошу, — говорила она с волнением, глотала гласные. — Я дам семь, если вы будете следовать моим пожеланиям, — разумеется, заявление о том, что девушка впервые вышла на грязную тропинку его поразило. И, думается, морали почитать надо, да с другой стороны, он не тот, кого слушать она станет. — У меня очень мало времени, сделать нужно все поскорее, поаккуратней — мне в этой одежке к людям выходить. — Я буду стараться, — таковые речи, кажется, все больше приводили ее в волнение, что и поражало.        Предварительно, конечно, они заперли дверь. Глядя на партнершу, поражался излишней скромности, внимательности, и даже, чудилось, стыду. Хотя была нежна, но все происходило как-то небрежно, неумело. Слова против не сказал, пусть это крайне напрягало, требовалось большей открытости. Отстраниться, тем не менее, не хотелось, а вовсе наоборот — растаять от чей-то, пусть и купленной, любви. От тепла разгоряченного тела желалось получить ее больше, но места, как и мебели, не крайне много, чтоб испробовать каждую позу Камасутры — использовалась лишь одна. В такие секунды на часы плохо глядеть, а пришлось. По сей же причине Нил действовал крайне бесстыдно и резко, не прислушивался к распутнице, в конец перестав считать ее за человека. Думать ни о чем абсолютно не хотелось, отдаться чему-то дурному, хоть каждая грубоватость сопровождалась болью от незаживших синяков, словно весь в открытых ранах.        Удалось перестать думать обо всем мирском, кроме, конечно, времени. Знал, что это мгновенье продлится не долго, но благо хоть оно есть. Пламя ласково разлилось по всему телу, а затем закончило свой путь в голове — где-то в темечке. Снова осознанность, трезвый взгляд и заботы. Зачем оно надо? Всего пару мгновений, чтоб отвлечься, таких пустых и неосознанных.        Спустя еще пару секунд, Нил снова обратился к зеркалу, в надежде наконец увидеть свой прежний облик. Это было сложно, он только учился наводить марафет, если говорить, конечно, не о переносном смысле слова. Видеть себя — мерзко. В самом деле, хотелось рыдать от какой-то безысходности, пустоты с изнеможенностью. Сколько еще не спать, работать до потрепанности, ждать и предвкушать сладкое будущее? Жутко болела голова, и даже на те таблетки для устранения ее мучений, которые выписал врач после обращения к полиции, пока денег было недостаточно. По крайне мере, с тратами на проституток — точно. — Вы обращались со мной в недопустимо резкой форме, — спрятав чудесные волосы под шаль, видно, собираясь покинуть помещение, упрекнула незнакомка. Она подошла чуть ближе к Собакину, протянула руку. Тот, бледный от белил, кои все равно оставляли под собой неприятные, а вблизи, вполне себе заметные, следы, принялся искать эти несчастные семь рублей. — Вы были со мной не добросердечны, и не милы, — в таковом случае, сам молчать не стал. — А мне, знаете, всегда хотелось романтики, — и это даже позабавило его, посмеялся. — Какая же романтика? Таковое только с близким человеком в уютной обстановке. Чего вы желали от случайно встречного в гримерке? — отдал заработанное. — Чего-то страстного и легкомысленного, чтоб потом всю жизнь помнить. Впрочем, вы показались мне приятной наружности, посему посчитала — ничего страшного так избавиться от девичьего света.        От столь внезапной информации чуть с рук все не повалилось, а дыхание на краткий срок остановилось. Нужно было уточнить, то ли случилось, о чем подумал. — Девичий свет? Так вы сейчас… Со мной… Никак не пойму… Зачем? — Я так хотела, я так чувствовала. Что-то внутри дало подсказку, все что я делаю — правильно.        Почувствовал себя Нил крайне виноватым за эти короткие, но нужные минуты. Хотелось самому встать под душ, да смыть невиданную глазом грязь, хоть опорочил и совсем чужого человека. Больше слов объяснений просить не стоило — это глупо. И, думается, оступилась она, а винил тот себя. В крайнем случае, полагался на свои собственные ощущения, в попытке понять была ли разница, в сути, меж ней и кем-то другим. Теперь чувствовал себя должником за пару мгновений, раздумывал сколько еще дать может, чтоб не обеднеть. — Теперь обязан это возместить? — робко вопрошал, заканчивая с прихорашиванием. — Не стоит, — потянула она, а затем поглядела него еще раз. — А впрочем, поедемте после концерта куда-нибудь? — У меня ребенок, — почему-то признаваться в таковом было стыдно. — Его нужно уложить спать, оставить, тем паче, не с кем. Не сегодня. — В таковом случае мне ничего не нужно. Представьте себе, ждала своего возлюбленного несколько лет, невестой его была… А тут раз и…! — что касательно жизни распутницы, Нила это не волновало, но, верно, есть какой-то толк, коли она делится этим. — Израдство! Сейчас я думаю, что моя жизнь с ним — то же самое, что и поцелуй иуды. — Мне жаль, что он так поступил с вами. Вы со мной, выходит, тоже не по чести поступили, но в моем случае — это совсем не беда. В вашем же — стоит задуматься.        Они боле ничего не обсуждали. Собакин почему-то вспомнил Шофранку, суть очень схожая — внезапное наплевательское отношение к себе. Однако, думается, у сегодняшней незнакомки не все потеряно — молчать о случившемся и продолжить жить так, словно ничего и не было. Почему-то думалось, если б изменили ему, поступил бы равным образом. Но есть же какие вещи, кои стоило бы считать бесценными. Поспешив, совсем не понял, как и в какую сторону, все еще не представившаяся дамочка, воспользовалась им как средством неосознанной мести. Походило, во всяком случае, на то. Ничего не требовала, лишь пококетничала, полагая, что подобное отношение и к ней. Верно, это был момент, когда стоило расставить свои грани. Момент, который Нил упустил.        Выходил он на сцену многим озадаченный. Пусть исполнение не всегда помогало уйти от реальности, все же, местами сбивало столку. Больше всего, к печали, ему хотелось растворить свое сознание в чем-то ядовитом. Он планировал сделать это ближайшим числом, ближайшим днем, когда выдастся свободная минута. Правда, проблема — кому отдать Сему на время этих, скажем, увеселительных мероприятий? Да и в ночь, пока сын спит, выпивать дело не лучшее — утром не встанет. И не подумал бы, что отцовство такая сложная задача.        Со сцены завидев Соломона Давидовича с Семой, он был рад, что мальчик доволен: кушал, слушал, не скакал. Ну как тут сердцу не радоваться? Казалось даже, словно раз через раз, Нил поет через улыбку — данная картина быстро отвлекла от размышлений о чужой распутности, но не до конца. Думал, по неизвестной причине, как хозяин просидел с мальчиком чуть меньше часа, пока он занимался невесть чем. Стыдно не было, хотелось лишь забыть о прошествии. И случись бы все быстро, зрело, без последствий — стал бы абсолютно счастлив. Надо ж было наткнуться на нее, лишить бедную девушку целомудрия. Да еще как! Повторял себе, дело не его, касаться не должно, но сердце щемит.        Пусть в зале было достаточно людей, исполнял он, конечно, мысленно только для двоих. Пред остальными же чувствовал себя не вполне себе — почему-то чудится, словно везде осуждающие, даже ненавистные взоры. Никак думать об излишней порядочности посетителей он не мог, и, в самом деле, он даже не понимал их — для чего явились? Они, что и в кабаре, почти не едят, лишь тянут купленные рюмки. Замечая это, вновь всплыла та развратная девка. Выходит, продала себя за две бутылки коньяка? Абсолютно безнравственное поведение.        Слушатели не выражали особых эмоций, но Собакин, тем не менее, старался. Сам не понимал, в сути, для чего. Оваций не получит всяко, но мысля, что Сема впервые видит его за работой, почему-то грела сердце. От этого же, однако, было несколько неловко. Малыш, пусть отвлекаясь, все же внимал, а это важно. Чудится, даже более приятно, чем разврат.        Очередное воспоминание о несчастной распутнице сопроводилось и ее появлением. Шла она медленно, опустив голову, чтоб было не видно лица, кажется, специально под свет старалась не попадать. Никто не окликал, никто не звал, и не узнавал, будто кроме Нила никто внимания и не обратил. Чем-то девушка напоминала мышь, которая появляется только по ночам, из самых маленьких щелей. Куда она сейчас пойдет? Расскажет ли кому-то о столь глупом и ошибочном вечере? Может, дома ждет ее тот самый суженный, который посмел нарушить клятву верности?        Заглядевшись, задумавшись о судьбе дамы, почти проводив ее к выходу, он заметил как та столкнулась с не менее известной фигурой — Галей. Они разминулись у дверей, одна — уверенно зашла внутрь, вторая — покинула здание. Переключился, конечно, Собакин на новую посетительницу. Кратко улыбнулась, завидев приятеля на сцене, да подняла руку. От того хотелось ему поскорее закончить, да подойти к ней, обнять, до глубины души, от всего сердца, сильно. Появление знакомки оказалось крайне неожиданным сюрпризом, и посему сделало его по-настоящему счастливым. Пел с трудом — дыхание словно затаилось, кислород хуже поступал в мозг.        Немного погодя, заметила Галина и Сему, коему потихоньку все начало надоедать. И не мудрено! Кому же понравится без хоть кой какого занятия сидеть? Да и дядёк, что следил за ним, надоел — не развлекаетесь. Сема старался встать, дабы в ином ракурсе поглядеть на мир, чего, конечно, Соломон Давидович позволить ему не мог. Это расстраивало маленького — он опускался обратно, поджимал губу, а затем поворачивал ладошку вверх. Что этот жест обозначал — смутно понятно. Вероятнее всего, недоумение, почему должен соблюдать какую-то дисциплину, не может пойти туда, куда хочет. Третья, в хронологическом порядке, воспитанница его еще оставалась незамеченной, как и он ей.        Не глядела она в зал, посему, не приближаясь даже к людям, смотрела на сцену издалека — все это казалось ей ненужными телодвижениями. Тем не менее, когда младший Собакин снова предпринял попытку встать, оказался замечен. Галя не была знакома с хозяином кафе, но отлично знала за кем он присматривает — подойти несколько неудобно. Однако, Нил наблюдал как она, собравшись с силами, бредет к паре. Они что-то обсудили, Сема принял появление Гали как и его отец — с особенным восторгом. Кратко говоря, все рады друг друга были видеть.        Минуты, в ожидании когда работа подойдет к концу, тянулись крайне долго. Это был большой праздник, что подруга снова рядом, петь уже совсем не хотелось. Уже если исполнять и чего — так то, что было бы ей посвящено! Но такого договора нет, чтоб от себя программу разбавлять, остается только терпеливо ждать. На шею к ней не бросаться, к тому же, нужно постараться, а для того есть некоторое время.        Отмучившись, Собакин услышал от троих, своих глубокоуважаемых, слушателей, аплодисменты. Может, и не они одни хлопали, но слышал только их. Позабыл даже о том, как отвратно, верно, выглядел — глаза блестели искренностью, что другое было незаметно. Поторопившись, освободил рабочее место следующему музыканту — не до него.        Галина надела прекрасное длинное платье в пол, собрала волосы сзади, лицо было изумительно чистым и нежным. Любовался столь целомудренным выбором в одежде Нил, в первую очередь наслаждаясь ее присутствием. — В груди моей словно солнца лучи поселились, — расплывался он в улыбке, здороваясь. — Галя, я не думал, что ты возвратишься, а уж, тем паче, так скоро. Неужели письма дошли? — та легко кивнула, эмоций никаких не отображая. — Значит, я настоящий счастливец!        Соломон Давидович, вероятно, мало понимал кто пред ним находится. Жена, невестка, подруга или сестра его подчиненного — мало интересно. Свое обещание он выполнил, а значится, боле нечего ловить за столом. Вернемся к предыдущему, он — не Бухарин, за таковым занятием пол жизни проводить. Множество раз повторил Нил, ярко взбудораженный, «спасибо» ему в различных вариациях, не отпуская от стола. Тем не менее, сердечко исполнителя стучало до смерти скоро — сейчас хозяин придет в гримерку, дабы дать эти несчастные одиннадцать рублей девушке, а той уж там и нет! Ну-с, если никто к ней не спешил, значит, никто больно этого и не хотел. Может, потому и проявил он инициативу по уходу за ребенком — не желал к проститутке шагать? К гримерке, однако, уверенно направился.        Нилу хотелось думать вовсе не о том. Рядом с Галей, он словно ощущал, что находится, там, где стоило бы. — Я мучительно счастлив Галя, что ты водишься со мной, — поцеловал кисть руки ее, кратко и очень бережно. Та глядела на это с удивлением, кратким непониманием… Когда успел стать таким покладистым? Прошло не больше пары недель, а, быть может, даже меньше, с ее отъезда. Когда успел соскучиться? — Самая большая радость за последнее время! — сознался, захотел продолжить милости говорить, да остановился — Сема дергать начал. Так-то! Никакой романтики в присутствии маленьких детей быть не может. Видно, несколько забылся. Посадил на колени сына, отвлекаясь от столь душевных признаний, поглядел в меню, считая, что маленький голоден. Может быть он и прав, но вероятней всего — нужна смена обстановки. — Предлагаю выпить за встречу, пока Семочка будет ужинать! — второй раз ему не помешает, подумалось. — Тебе ж пить здесь запрещено? — Агата Михайловна говорила одно — не до посинения.        Вздохнула Галя, да заприметила, с каким трепетом Нил глядел на расценки, и как мгновенно успокоился мальчик, переместившись на ноги. — Твое дело. Я лично такового не поддерживаю, выпивать здесь не буду, — подытожила.        Замер Собакин, задумываясь о ином развитии сюжета. Как без того, чтоб чокнуться бокалами за встречу? От чая ей, верно, уже тошно, воду пить в кафе — позор. Подбор для выражения своих чувств через некие «ритуалы», зашел в тупик. Уезжая, казалось, она не была такой крайне благочестивой, еще каплю, и мерзко станет. Ну, не одному ж пить! Боле того, какой случай! — Я стараюсь проникнуться твоими мыслями… Поедемте домой? Возьму вина? — однозначно кивнула Галя. Выбирая чем скрасить вечер, он чувствовал, как нищал кошелек — и все на какую-то чушь. По крайней мере, последняя трата была абсолютно ненужной.        Переходя обратно к квартире, хочется отметить, что Нил совсем не походил на человека, кой пережил то, что случилось буквально на днях. Выглядело так, словно синяки, уже вполне заметные за потускневшими белилами, не имели никакого веса, как и отсутствие Шофранки. Можно было подумать, словно присутствие Галины — не неотложная помощь, а только лишь интересное дополнение. Самой ей думалось, что зря тратит время — чудилось, знакомец вполне себе справляется с отцовством, работой. Не преувеличил ли, поведав как все тяжко? Хорошо, если б они жили не столь далеко друг от друга — чаще виделись, не попадая в подобные ситуации. Однако, съем, и уж тем более покупку, недвижимости позволить никто не мог.        Они зажгли свечи, медленно попивая игристое, при том, не забывая о Семе. Все становилось как-то спокойно и просто, правда, опьянение все не приходило. И не мудрено: дама пила крайне медленно, а спутник ее, эмоционально, но достаточно робко, рассказывал о происшествиях. Слушательница, конечно, сожалела о уходе Шофранки, но предпринимать ничего не собиралась. Однако, от легкой вскруженности несколько опечалилась — в общем-то, судьба некогда прислуги и подруги в одном лице мало завидна. Тем не менее, плохим человеком ее не назвать, а вот, что столько тянуть на себе не заслужила — верно. Бывают необдуманные поступки, тем не менее, решение Нила прервать связи с цыганкой было обусловлено, в первую очередь, волнением за сына — можно понять. Самой же Гале рассказывать было нечего, и понимая, что ее быт, наверное, не стоит поднимать к теме новостей, молчала.        Даже спустя несколько часов, когда они остались совсем наедине, а воздух пропитался свечами и воском, нисколько не умерил Собакин свой пыл. Хотелось ему сесть поближе к Гале, узнать о ней чего побольше, но думалось, словно ведет она себя отстранено, все знает… Об этой девушке с гримерки, о душевной неуравновешенности Нила. Обе темы, верно, стали бы пустым звуком для гостьи, но его явно не отпускали. Когда хотелось же ему проявить хоть кой какие чувства к ней — вспоминалась та несчастная распутница. Все это было странно, и немного даже глупо.