Часть 18. Реабилитационный центр.

       Захотелось встать, да и ринуться к Семе. Даже если беда настигнет, так хоть появится ощущение контроля над ситуацией. По крайней мере, видеть его пред глазами уже чудно. Погибать, так вместе, как бы это не звучало. Словно под чужим толчком, Нил встал, но мгновенно ощутил неприятное покалывание в руке, словно кто-то щипает — Галя схватила. Вздрогнул, словно не ожидая ее рядом увидеть, что несколько неумно — забылся. — Сиди, — сказала она. — Хуже будет.        С грубым недоверием, вернулся в прежнюю позу. Сталось досадно, хотелось взяться за ножи с тяжелыми предметами, ведь что может помочь пред толпой на лошадях? Не Нилу с ними тягаться — хорошо это понимал, но нечто животное так и вопило где-то внутри. Сразу всплыла, возможно, обманчивая мысля — он видел у них кинжалы в ножнах… Явно не положительные люди. Кто они, и чего хотят? Тогда даже спутница казалась чужой, и более того — враждебно настроенной. Наверное, и у нее найдутся причины, чтоб Собкану мстить начать. Так, грешной мыслью, осудил всех присутствующих, кроме сына, конечно. Хотелось рвать и метать, что-то внутри словно закипало под давлением мужского баса за окном. О чем они говорили, к сожалению, разобрать было невозможно.        Алиса же, без промедления, направилась в комнату к детям — нужно попросить их сидеть тише. Ее никто не останавливал, казалось, Галина знает — все в ее руках, и бояться нечего. Все же, при таковых обстоятельствах, выражениях, как можно молчать? Но в кухоньке воцарилась тишина, которую нарушить могли лишь такие же мало уловимые слова хозяйки за стеной. Она отсутствовала не больше минуты, затем вернулась за стол. Все выходит просто ужасно, и даже спокойное лицо Алисы не наводит на другие эмоции. Их никто не держит, а ощущение, словно все взаперти. Потрясывая больной ногой под столом, Нил выжидал объяснений, раз за разом поглядывая в закрытую комнатку. Даже говорить, почему-то, сталось страшно, словно кто-то прослушивает.        Выпрямив сгорбленную прежде спину, Алиса поглядела через плечи гостей, в окно. Им же оборачиваться во второй раз не больно хотелось, но Галя с любопытством пересилила свою тревогу. Хозяин дома стоял на пороге, бесстрашно общаясь с одним из тех, нагрянувших столь внезапно. Первый напоминал скомканный лист, второй же — гордого орла. — Уходят что-ль? — щурилась, жена словно от плохого зрения. — Это славно. Славно, — повторила более томно. — Ходят, что-то кричат, требуют… — Кто это? — наконец Нил подал голос, спустя эти длительные мучительные мгновенья. — Нам стоит тоже уйти? — Нет, разумеется, нет! — стало понятно и то, что даже Алиса на нервах, хоть старается вести себя иначе. Заикание, повторение одних и тех же слов — прямое доказательство. — Это к нам, но даже нас они не тронут, — не сводил Собакин глаз с дверей, за коими все еще находились дети, правда чудилось, вести себя они стали каплю тише. Эту чуткость по отношению к Семе соседка заметила, посему решила добавить. — Детки просто разбойники, — и кивнула в сторону младших. — Выбежать могут, делов натворить. Вот, посему же наказал муж приглядеть за ними.        Звучало это вполне убедительно, хотя верить, думалось, боле нельзя никому. Все были встревожены, но бросаться словами было бы самым отвратительным исходом. Может, Нил это и понимал, но нрав его, столь горячий, желал не то чтоб возмездия за дёрганный глаз, сколько объяснений. Куда же без них? Думалось везде обман с ложью, и только его Сема может оставаться искренним. Ничего не поделать.        Молча наблюдала Алиса, как мужчины вновь садятся в седло, а Нил — за ней. Чем меньше дрожал зрачок ее, тем скорее, казалось, они удаляются. Несмотря на то, что, видно, эта ситуация не впервые, хозяйку все же крайне испугала. С победой, или, может, с оттянутым сроком к ней, но супруг ее поднимался домой. Делал он это громко, точно специально топая, что слышно было внутри посильнее копыт. Лошади же пропали из виду, возвращая красоты окна к прежнему — к умиротворению. Неясно за что, но вошедшему благодарен был каждый.        Медленно, и очень тяжело, он стал разуваться. Трое наблюдали за этим с замиранием сердца, что довольно глупо. Будто мессия пришел! Вот на что это походило. Но он, в сути, сам находился не в меньшем замешательстве. С грохотом занимая свое место, наконец, кивнул, кинув холодное «Дамир». Вот так вот. Невеселое знакомство. — Коров отдал, — утомленно, и с ноткой грусти, произнес. Нила же это, сам не знал от чего, рассмешило, да еще как! Дабы не ухудшать обстановку, потянулся к долгожданному кролику, немного покусывая щеки — эмоции скрыть. Все виделось настолько нелепым, что адреналин выражался таким образом. — Потом обсудим.        Казалось предложенные яства имеют большую ценность, чем на самом деле. Изыскано приготовлено и подано, да, что самое главное — после мыслей о вселенской угрозе, желудок принимает с интересом. Ненужные размышления, догадки, медленно сбавляющий обороты страх… Хотелось лишь поскорее дожевать, избавиться от чувства голода, да уйти прочь. Что, если душегубы вернутся? И нисколько здесь не безопаснее, чем в Новгороде. В общем-то, желание Гали вернуться домой, видно, было обусловлено каким-то животным инстинктом. Конечно, и ей самой таковых встреч хотелось бы избежать, совсем не полагала она, что таковое случится… Наверное. Все же, они слишком разные, чтоб полноценно понимать друг друга, хоть задатки к этому есть.        Ужин прошел в молчании, когда Алиса пыталась поднять хоть кой какую тему, принимала попытки разрядить обстановку, ничего дельного не выходило. У всех чудовищное настроение, и даже Галя, что весь день горела, словно искорка, в один момент поникла. Каждому хотелось обсудить произошедшее, но каждый считал, что в доме есть лишние уши — все откладывали разговор на потом. Муж обговорит все с женой, Нил — с приятельницей. Нельзя было делать вид, что ничего не произошло, но приходилось.        Ночь близка. Некоторые из детей засыпали прямо так, в ходе игры, на креслах, не надевая пижам, в кроватях, с игрушками в руках. Сему тоже уж в сон клонило, но он держался, себя перебарывая. Терпеть это ему оставалось совсем не долго, и благо будить, дабы домой отвести, не пришлось. Уходить ему не шибко хотелось, но прощался, кратким «пока!», с теми, кто еще стоял на ногах. Проще говоря, маленького совсем не коснулись проблемы, чему остается только позавидовать. Для него утомительным день был только с лучшим подтекстом, но радость эта совсем никого не волновала. Гости были благодарны за все, чем подсобили соседи, а посему, долго прощались, обещаясь скоро снова увидеться.        Видно, в надежде освободиться от детских забот, Галина вновь говорила, мол, давайте завтра дети вместе поиграют? Соседи ни в коем разе не отказывались, и даже наоборот, почему-то охотно соглашались. Думалось, что их младшие просто предоставлены сами себе: сами за собой ухаживают, сами, по словам Алисы, друг друга воспитывают. Но так же нельзя! Вечер, по мнению Нила, совсем не удался. Уж лучше б трижды выступил пред совсем оскудевшей публикой, нежели это. По крайней мере, там он знал каждый кошелек, а в Городках — совсем никого. Ужасно… Ужасно…        Несмотря на то, что дым из трубы был вполне заметен, дома, как ему казалось, тепла было недостаточно. Однако, никто не жаловался, посему и Собакин решил промолчать. Он укутался в плед, и не спрашивая разрешения, налил еще немного настойки, пока Галя распределяла спальные места, стелила постельное, попутно мило воркуя с мальчиком.        Трещали угли в печи, окна кухни были прикрыты чем-то вроде занавесок, что язык шторами назвать не поворачивается. Пить совсем не хотелось, но иного способа согреться Собакин не знал — залпом опустошил рюмку, поморщился, до подбородка себя обмотал. Погас свет, лишь одна лампа, отнюдь яркая, не давала погрузиться в мрак. Лениво потянулся, с желанием забыться. И наконец все замолчали, настала тишина, даже за окном, словно все село заснуло. Как это было бы славно. Только спокойствие и умиротворение, алкоголь и сон. Было б еще не так холодно — жаловаться сталось не на что. Конечности леденели, но казалось, словно мороз идет откуда-то изнутри, из души и сердца. Начал думать, с ним что-то не так, не с домом.        Галя вскоре разбавила одиночество и самокопание откинулось куда-то вдаль. — Сема лег на диван? — Нил тер ладошки друг об друга, грел одну об другую, но толку это не приносило. — Дивно. Ему нужно выспаться, завтра мы возвращаемся в город. — Что? — пусть знала она причины такового поведения, несколько не понимала внезапных решений, хотела что-то сказать, да была перебита. — Здесь опасно. Ты соврала, — выпил еще, поднялся на ноги, желая так же прилечь, пока кровь только начинает спиртом разгоняться. — Как и везде, — с притупленным рассудком, отвечала. В самом деле, ощущения были, словно она давно мертва, только сама этого еще не осознала, и бояться нечего. — Тут, в крайнем случае, есть люди, кои могут поддержать. А там что? Есть кто? Агата Михайловна для тебя теперь сродни огню — не прикоснуться, вблизи не поглядеть, а Соломон Давидович не боле, чем коллега. Всех куда-то растерял, — душа разрывалась у слушателя от таких слов, но стоял он с гордо поднятой головой. — Случись таковое с тобой, со мной, без Дамира с Алисой плохо было бы. Сам понимаешь. — И что же? Ты можешь им доверять? — Разумеется. Сколько лет их знаю…        Нил усмехнулся, а затем бросил: «Я с Бухариным тоже много лет якшался». В ногах стало изумительно холодно, захотелось прилечь, ведь чудилось, ежесекундно становится холоднее. Словно нечто зловещее, это трясучка забирала все его тело. Нужно поскорее лечь спать, покуда хуже не стало. Поспешил в сторону комнаты, раздумывая, все ли сказал. — А я больше к вам не приеду, — заявила Галя, того останавливая. — Хватит с меня в мать играть, раз сам справляешься, советы мои отвергаешь.        Кажется, даже не полагала она, что, в первую очередь, писем столько Нил написал, именно потому, что хотел рядом видеть лишь ее. Вновь няней стать могла бы и Шофранка, завлек бы каких-нибудь приятельниц Агаты Михайловны, или, в крайнем случае, других связей поискал. В общем, вероятно, один бы долго не пробыл, но как желалось подобрать причин к очередному возвращению именно Галины! — Да-да, — все, что смог сказать. — Завтра поутру попрощаемся.        Не ясно, обидно, неприятно или больно Гале, пока физическая мерзость волнует. Некогда все это обсуждать, растрачивать себя на ссоры так же не в состоянии. Казалось, какая-то хвора настигла — глаза жгло изнутри, появлялся легкий тремор. Но и пить, в том числе, как-то совсем не хочется — спирт наружу просится. А уж приправлять это ссорой — бред и настоящий ад. Не думал о том, сколько в услышанных словах правды, совсем не до этого было. Мучительно хотелось спать.        Лег на кроватку у окна, и как окоченевший, на плед натянул одеяло, а руки спрятал за еще холодной подушкой. Даже губы будто леденеют вместе с языком. Зубы стали стучать, а Нил лишь зажмурился в попытке заснуть. И хочется, и не можется. Все как всегда! Так, он был готов ко всем ночным мукам, включая головные боли с минутными снами. Но, все оказалось несколько проще — с ног валился, мгновенно уснул. Ни свет с кухни, ни страх за Сему или себя, его не подняли. За такую ночь, кажется, можно многое отдать. Ни жарко, ни холодно, и вовсе никак. Ничего не снится. Все это настало так внезапно, как смерть…        Спустя пару часов, по обыкновению Собакин все же очнулся. Он увидел, что находится прям под окном, и даже занавесочка задралась куда-то за ухо. Ели за мутными стеклами — первое, что словил взором. Они были высокими, какими-то черными и отнюдь жуткими. Красиво. Было б приятно ощутить запах зимней хвои, но он в доме, да и нос, от чего-то, как не свой. Убрал подальше штору от себя, чтоб в глаза белый свет, от снега, не бил. Дрожание нисколько не прекратилось, хоть чудилось, в самой голове жар, а по телу, все же, ледяные мурашки. Так же, что было крайне поразительным, обнаружил он, что находится в чьих-то теплых объятиях. Конечно, это были руки Гали, которые отбрасывать ему совсем не хотелось. Но и ощущать их, после столь колких фраз, оказалось несколько необычно.        Наутро вновь проснулся он позднее остальных. Губы оказались сухими, как и горло, а мороз по телу не пропал, лихорадка настигла серьезно. Сталось ясно, что простудился, или, может, подхватил грипп. Это ужасная новость, которая станет препятствием к выполнению всех поставленных задач. Даже встать, думалось, будет сложно. А ведь еще ехать до самого города, в страхе, что с поездом может чего случиться. Там нужен будет за Семой глаз да глаз, раз уж Галя дома остается. Но и ее понять можно — каждому надоело б туда-сюда кататься. Надо надеяться, из-за мальчика их общение, все же, не прекратится. А ведь знал, что боле совсем с ребенком никому не нужен будет! Может, на свой риск Собакин и не покидал Городков, если бы явился в гости один, а тут же, в первую очередь, рассуждал о сыне.        Не заразить бы никого! Даже соседствующая по кровати, верно, могла чего подхватить. Откуда это? Нельзя, не вовремя все это общее недомогание. Жалеть себя — такая же беда. Добраться до дома, сползать до аптеки… Какие замечательные планы. Что это?        Галя присела рядом, а затем, чуть наклонив голову, стала вглядываться в Нила. Еле уловимыми движениями, коснулась щеки, лба и носа. Даже не ясно, какова она… Ее рука. Словно все, что связанно с осязанием, его покинуло, и доходило крайне медленно, в перевернутом виде. Желудок словно полный, а еды все просит — последствие употребления алкоголя в период заболевания. Медленно и мягко Нил моргал, глядя куда-то вдаль. Попросить бы воды, ночью только ртом дышал, все пересохло, да как-то неудобно. К тому же, от столь далеких, но крайне приятных нежностей отрываться не хотелось. — Ты какой-то бледный, — подытожила девушка. — Разболелся? — Наверное, — сам от себя такового не ожидая, очень хрипло ответил, да сразу схватился за горло. Это звучало ужасно, крайне отвратно, от того подумал — это спросонья. — Ваши противные лужи, холодные домики и весенние ветры тому виной, — после сказанного в попытке разговориться, разгорячить связки, захотелось вовсе замолчать. Голос напоминал чем-то мышиный, или, может даже, крысиный. Кратко говоря, сложно в нем было распознать исполнителя. Можно было посмеяться, но почему-то никто этого не делал: Нилу было неловко, горько ощущать препятствие в дыхательных путях, словно в горле два скрещенных между собой ножа, а Гале, видно, жаль его. — Твоя мысля сама себя устранила? — щурилась, рядом опускаясь.        Любое касание ее было в радость, и даже появлялось некоторое счастье на сердце. Ему хотелось улыбнуться, крепко-крепко обнять, сказать чего-то хорошего. Сделать он этого, очевидно, не мог. И даже, вероятно, сильно захотел бы, не болел — все равно ничего не вышло. Словно барьер какой-то, не проявлял, будто кто-то не позволял, чувств, каких хотелось бы. Хотя относился к ней с особым трепетом, в сердцах не забывал о похабном прошлом. Это плохо, но как избавиться от сего? Пока неясно. Галя сама к Нилу подобное питала, упоминалось многим ранее, но уже была на шаг впереди.        Все забывалось, точно плохое кино, сюжет которого написал кто-то иной. Помнить хотелось только хорошее, и в нем же утопать. Он внимательно глядел на ее волосы, кои от чего-то стали так хороши. Загляделся, что забыл о чем речь. Хоть бы беглого поцелуя получить, но, разумеется, не сегодня. Может быть, когда-нибудь это случится снова. Как уютно, оказывается, дарить себя нужным людям. Даже если физически ощущает сильнейшую слабость, духовно все совсем иначе. Непонятно, все же, что это за чувства. Даже страшно их внутри себя находить. — Где Сема? — помолчать бы! А как в таких вопросах молчать? Вспоминал о конфетках, которые носил с собой в шинели — мальчику, когда тот баловался, время от времени предлагал. Они, вероятно, теперь отцу помогут прийти в себя. — На улице, во дворе с детьми гуляет, — говорила она это несколько подавленно, будто не хотела. Не знала Галя, каким образом повлиять на Нила, дабы доказать тому — в Городках не менее тревожно, чем в Нижнем. Общение с ровесниками для ребенка такая же важная, неотъемлемая от общего воспитания вещь. И помочь надо, и ворчания избежать, если таковое возможно. Ну, хорошо, хоть кричать отец не станет — не может. — Я подумала, ты был бы против, если Семочка пошел б снова к соседям — там у них свои проблемы. Тут на виду, спокойно, в окнах видно, чем занимаются.        Пусть хрипло, но с самыми яркими эмоциями, поблагодарил ее. Кроме «спасибо», в общем-то, и нечего сказать. Поступила абсолютно правильно, и значит, была права, когда говорила, мол, хорошо Собакина знает. Наверное, можно назвать ее духовно развитой. Он расценил Галину внимательность с рассудительностью несколько странным образом — мысленно назвал это умом с образованностью. Он любил вознаграждать людей, как мы помним: в кабаре, поначалу, девушек кормил за красоту, Мамонова пускал в жизнь богатую за помощь в музыке, блудниц, собственно, никогда не обманывал, а как Галина и говорила несколько лет назад — часто сверх нужного давал. Выдалась бы возможность — обязательно и ее как-то поблагодарил. — Что же, — тем не менее, несмотря на свои теплые размышления, сипел он с другой интонацией. — Сюда, должно быть, никто не явится. Иль и тут врагов нажила? — Не нажила, — слышать нотки циничности в свою сторону было, просто говоря, неприятно. — Сегодня тебе лучше соблюсти постельный режим, все же, хоть голос надо беречь. Это пока единственное, что тебя кормит… Но, думаю, это ненадолго, — последнее произнесла тихо, будто это было что-то такое, чего вовсе собеседник услышать не должен. — Укутаюсь потеплей, выпью, да и как-нибудь доберемся. Там вот, аптека хоть имеется через дорогу. — Зачем сегодня дергаться? Нельзя на ногах болезнь переносить. У тебя ангина поди. — Я не врач, — общаться хотелось все меньше — за горло держался, чувствовал как кадычок двигается при каждом слове, и все это доставляет неудобства. — Но я, все ж таки, теперь отец. Не хотелось бы в страхе боле находиться, неизвестности, когда на попечении ребенок.        Галя неодобрительно покачала головой и быстро отстранилась. — Я не могу этого допустить, — отрезала. — И боле того, ты не сможешь ближайшую неделю работать, как вы проживете — не знаю. Здесь Семочка не пропадет, а там вы вдвоем сгинете. — Неделю? Некогда. Больше трех дней болеть недопустимо, у меня, как ты правильно заметила, работа. Разумеется, это опасное занятие, на страдающих голосовых связках петь, а что делать? Лучше уж, чем ничего не делать, не предпринимать, — немного помолчали, точно кто-то умер. — Я не хочу последствий, постараюсь, может, иным себя временно занять… Но я не уверен, потерпит ли это Соломон Давидович. — Тебя не переубедить? — Нил кивнул головой, оберегая себя от ненужных звуков. — Как же не хочется мне обратно! Ты даже не представляешь! Но… Мальчика, в такой ситуации, я тебе не доверю.        Это уже не впервой — чувствовать к себе пренебрежительное отношение с ее стороны. Подумалось, не будь Семы — их общение давно прервалось. Неясно даже, от того обидно, или потому, что собственного ребенка ему не доверяет. Хочется, чтоб в тебе хоть иногда видели ответственного и зрелого человека, но чувства Гали, в целом же, остаются неизвестные. Считает ли его ныне хоть за приятеля, или все их взаимодействие происходит, в какой-то степени, насильственным путем? Ничего не понятно, и, к сожалению, совсем не до этого. Она всегда открыта, чудится, говорит много о себе, обо всем, но при том, словно ни о чем. Не стал спорить, поскольку посчитал, что выводу возражать она не станет, да и не сможет — никаких кровных уз с мальчиком не имеет.        Собираться было тяжко, после каждого действия желалось снова присесть. Так могло пройти не только утро, но и день. Боле того, хозяйка, настояв на том, что настойка, кою они так долго тянут, нисколько не поможет, убрала ее подальше. Из вежливости, обратно не требовал, но и чего делать, не знал — лечиться нечем. Долго все это длилось… А уж дорога… Настоящий ад. То натягивал на себя шарф, с носом кутаясь и чихая, то вновь его сбрасывал, оголяя не только шею, но и грудь. Сема и Галя лишь с сожалением глядели на это, но помочь никак не могли.        Даже дома, казалось бы, в уютной постели, совсем не спалось. То бок ноет, то спать, в общем-то, и не хочется. Видно, пилюли, что только купил, хоть немного начали помогать. Вскоре можно будет делать дела, и уж откладывать их нельзя. Слушая шум улицы, разговор подруги с ребенком через стены, Нил погружался в крайне глубокие размышления. В животе переваривалась таблетка без труда, что наталкивало на мысли о том, что в области фармакологии так же произошли значительные изменения. Теперь уж марафетом никто не лечится, хотя и, раздумывая о своем здоровье, в голову всплывал только он. Правда, есть еще те, кто совершает попытки в «исцеление». Нил был крайне поражен случаю из аптеки.        Стояла очередь, кажется, из пяти человек. Все они, видно, были либо серьезно больны, либо куда-то спешили. Гул сильный, кратко говоря. Собакин же стоял уж один, терпеливо дожидаясь своей минуты — близкие его домой зашли. Было крайне стыдно — нос красный, лицо как восковое, но кажется, никому дела до того не было. Другие выглядели нисколько не лучше, да и, боле того, походили скорее на кучку коршунов. Раз за разом кто-то кричал «Это — фушерация!». Люди требовали того, чего у аптекаря просто не имелось в наличии из-за законов, проблем с получением, в связи с ситуацией в стране.        Без лишних возгласов и негодований, но с любопытством наблюдая за другими, наконец, пришел его черед покупать. Практически невнятно, еще каплю покраснев от своего голоса, попросил мятных капель и «первую приму». Первое было выдано в несколько непривычном виде: и вроде тоже баночка, и вроде тоже этикетка, а словно что-то не так. Второе лекарство вовсе отсутствовало, что наводило на такое же смятение, и уж оно доводило даже до трясучки. — Как же так? Как теперь быть? Чем лечиться можно без рецепта? — на панике вопрошал. Не стоило лишних слов — по голосу понятно, пусть лишь от части, чего нужно. Спустя пару секунд были выданы неизвестного вида таблетки, но это, кажется, был аспирин. — Когда вернется прима? Я не уверен, что это поможет. — Не могу знать, — скукожился юный фармацевт. — Вы изготавливаете препараты, так обязаны знать! — он прикрикнул, да сразу за горло схватился — сталось больно. — Что вы мне дали? Яд? — Ядовитые и сильнодействующие средства запрещено продавать без рецепта доктора, — протараторил, словно сказанное — наскучившее стихотворение. — Это ацетилсалициловая кислота, так же устраняет боль, как это делала «первая прима». — Нет, — вступился неизвестный покупатель, стоявший больно близко с Нилом, явно солидных лет. — Он врет и сочиняет. Моя семья много лет покупала обезболивающие конфеты и мази, а ваши заменители — погань!        Волнительно было приобретать совсем неизвестные препараты, а уж когда имеются столько возмущающихся — боле того. Денег, конечно, было жалко, но нервы — вещь более ценная. Полагая, что травить людей поголовно — не задача аптек, купил предложенное, направляясь домой.        Так, возвращаясь из воспоминаний к покоям, он все понять не мог… Что же случилось с мазью? Поразительно, что его вовсе это волновало, ведь аспирин начал действовать, жаловаться, в общем-то, не на что. Тем не менее, было ли в составе «первой примы» то, что ныне запрещено к продаже? Чем вовсе новгородцы мазались несколько лет? Хотя с запрета на продажу порошка прошло вполне себе, армия голодных, едва улавливающих происходящее, осталась колоссальной. После веществ, кои буквально сбивали с ног их сознание, понять, что в борьбе за их возвращение, борются только сами с собой, было сложно. У них такие же проблемы со здоровьем, как и у Собакина, только не по своей вине. Он хоть, злоупотребляя, предполагал о последствиях, иные же жертвы белого дурмана об этом не могли знать.        Он мало в этом понимал, и полагал, что нет ничего страшного, если порошок, в самом деле, до сих пор гуляет по крови каждого второго. Почему доктора это выписывали, впоследствии многих сводя с ума? А ведь многими препаратами они лечили Сему, а другие же, еще более младших детей. Жуть. Кому тогда доверять, если не тем, кто должен помогать? Боле не хотелось ходить в аптеку никогда. Ясно, откуда столько недовольных, откуда ноги растут. Рассуждать об этом больше вовсе не хотелось, решил он вернуться к насущным вопросам.        Но, исходя из всех этих выводов, итог один — неясно, что вовсе фармацевт подсунул. Что же, если следующим днем хуже станет? Это ж, выходит, может быть совсем и не аспирин… Страшно жить стало, куда ни глянь. Он смог вновь стоять, хоть слабость в мышцах ощущал, не хотелось кутаться или посиживать, умирая со скуки и головной боли. Пока есть время, подумал, лучшим решением будет дойти до Соломона Давидовича, оповестить о болезни в любом случае стоит. Пусть этим могла бы Галя заняться, лучше взять на себя. Боле того, если она поедет — придется за Семой следить, а заразить его крайне страшно. Или, может, есть такие вещи, которые через подругу Собакину бы не передали — кому известно? Недоверие, как уже было сказано, стало распространяться даже на того, кого прежде считал самым близким человеком.        О Гале, как бы то ни было, он волновался, ощущая самые прелестные чувства. Правда, не захочет ли она этим воспользоваться, как сделала это Шофранка? Первая сделала это так, прямо и нескромно, а что до второй… Нил знает ее много лет, осечка была лишь единожды — в ситуации с Машей, да и, вскоре многое объяснилось. Это не было предательством, хотя кто-то расценил бы так. Долгие недели не был он уверен ни в чем, и ни в ком, кроме себя самого, да и сам — человек ветреный! Но, в паранойе были и свои плюсы — осторожность и внимательность, что означает лишь одно — Сема с Галей находятся под двойной опекой. Безалаберно пусть относился ко многому, но не к их безопасности.        Хоть проезд в трамвае подняли на копеечку, это все же дешевле, чем ехать с извозчиком. Мысли поедали представления о том, что с транспортом может что-то случиться, а от таких переживаний, казалось, снова может подняться температура. Предположения хоть и верные — массовый разбой более реален, чем всякие личные пакости. Нужно, все же понимать, если смерти ждать, она где угодно застать может. А если всю жизнь ее избегать — не заметишь как она настанет. Верно, с этим нужно ко врачу, но тут же возникает новая проблема… В связи с аптечными проблемами, чем лечиться прикажут? Все это походит не больше, чем на замкнутый круг.        В какой-то степени Нил начал понимать военных, пред которыми некогда выступал — если б еще исполнял он нечто траурное, так вовсе вешаться можно. Пусть петь ему в тот день не суждено, но трижды бы перекрестился, понимая, что среди коллег есть люди, репертуар которых направлен на то, чтоб как надо взгрустнуть. У Собакина же, по крайней мере, есть шанс отвлечься на что-то веселое и занятное. Спасибо говорил он мысленно Мамонову, поскольку большинство строк все оставались в репертуаре. Некогда и некому же заниматься новыми стихотворениями, да никому это и не нужно, впрочем. Надоело? Да, крайне, но и сил на сочинительство нет. Как вся смута уйдет, можно будет заняться этим.        Стыдно, разумеется, было с хрипом о недугах ехать рассказывать, но без того никак. Хотелось, с одной стороны, надеяться на чудо-исцеление, но с иной же, Галя настаивала на отказ от исполнения размером в неделю. Не хотелось бы ее расстраивать иными известиями. Это правильное решение, если ссылаться на здоровье, но экономически невыгодное.        В Канавинском районе, чудилось, многим спокойней, и выглядывая нужный дом, хотелось даже туда переехать. Но это были резкие, внезапные, самые глупые мысли — всегда хорошо там, где нас нет. Посему отбрасывал подобные идеи, понимая, с горьким сожалением, и то, что даже кабаре, хоть долю его, продать будет невозможно. Кому оно сейчас нужно? У кого есть деньги его покупать, содержать? Отложить и это, видно, придется до новых времен.        Лишь задумавшись о заведении, встретить в дверях квартиры Агату Михайловну совсем не ожидал. Теперь боялся ее так, как все живое огня — дрогнул, да отошел подальше. Сердце заколотилось, и самостоятельно всплыла мысля — а если сейчас Бухарин явится? Вновь объяснения не пройдут мимо ушей, даже сама суть, что к Соломону Давидовичу пришел, останется неуслышанной. Сталось страшно, и захотелось обратно уйти. Не здоровался — ощущение, словно пред ним не живой человек, а лишь бред или виденье. Даже глаз, чудилось, начал дергаться, а душу покрывало что-то жуткое. — Вы не волнуйтесь, — глядя на то, как встревожен гость, проговорила женщина. Она, разумеется, знала о ситуации с побоями, но с порога не стала бранить или чего-то просить, вовсе наоборот — глядела с явным сочувствием. И покуда нос Нила, в особенности от прикосновений, еще беспокоил, теперь уж заранее желалось его уберечь, прикрыть. — К Соломону Давидовичу? — нисколько не остыли его взбудораженные настроения, посему лишь кивал, с осторожностью. — Проходите, Нил Тимофеевич, дорогой, вас не обидят. — Позовите его, пожалуйста, если вам не составит труда, — доверия она больше не вызывала. — Боюсь, он сейчас занят, — вздохнула, внимательно разглядывая лицо Собакина, на коем уж следов от потасовки не осталось. — И все же, я настаиваю на том, чтобы вы зашли. Не могу я вас оставить здесь его дожидаться.        По горло было разбирательств с нападением, снова, по крайней мере до дня суда, в это окунаться не планировал. Не мог знать что его ждет внутри, не станет ли это решение войти — очередным приговором? Неспокойно было на душе, но сил в себе ждать, буквально, на улице, в такую погоду не нашел. Боле того, неизвестно когда работодатель освободится. Вдруг, если фляжник не внутри, так снаружи жену караулит? Опять же, риски. Соглашаться или нет — долго не раздумывал, но ступая внутрь, переживал крайне сильно, оборачиваясь, прислушиваясь к каждому шороху квартиры.        Все оставалось на местах, но улавливал он ухом невнятный разговор из дальней комнаты — голос хозяина беседует с неизвестным. Сам того не замечая, тревожно Нил оглядел каждый угол, пусть издалека, убеждаясь, что нет никого лишнего. Агата Михайловна тоже молчала, словно не знала каких слов подобрать, проводила к гостевой. Но Собакин же даже никуда не садился, не планировал располагаться, а отошел от женщины на приличное расстояние — к окну. Много вопросов было, почему-то даже стыдно сталось — из-за него у мужа Бухариной проблемы, а она в них совсем не виновата. С иной же стороны, и он не виновен в произошедшем. Все это хорошо понимал, но все ж от чувств своих не мог отказаться. — Мне жаль, что так произошло, — все же, высказалась женщина. — И я чувствую вину, что подошла к вам тогда, в кондитерской. Забылась, не подумала, и так вышло… Хотела бы это как-то компенсировать, но, к сожалению, нечем. — У вашего любезного чердак не в порядке, — говорил он с некой обидой, слова извинения, конечно, не принимая. — Каждый раз, когда я к носу прикасаюсь — больно. Не сильно, но все же, это есть. Вы гляньте, теперь на нем теперь горбинка. — Я ничего не вижу, — скромно созналась. В самом деле не врала, скорее Нил сам напридумывал, если и была кой какая проблема — внешне это совершенно не отразилось, может на каплю, незаметную всем другим. — Вам кажется, все чудесно. Разве что ваш голос… — Я простыл во время недавней поездки, никакой взаимосвязи с Бухариным, — хотелось скорее тему завершить. — Как он, кстати говоря? Вы, может, на меня обиду держите, но случись это еще раз — я так же не стал молчать. А если бы он меня убил? Честно признаться, — говорил почти шепотом, своим же словам не верил. — На секунду мне показалось, будто я на волоске от гибели, но тут же явился Сема… Можно считать, я однажды спас его, а теперь он меня.        Агата Михайловна печально покивала головой. В чем-то он и прав, но не отменяет того, что благодаря заявлению Нила, мужа ее, даже любимого, несмотря ни на что, осудят. Наверное, все ж должно в ней зародиться негодование и желание мести, а посему, странно за таковой реакцией наблюдать. Не знал чего от нее ожидать, и только потому не приближался, с опаской поглядывая. Но женщина оставалось спокойной, совсем не хотела навредить, продолжая извиняться. Что-то тут не чисто… — И муж частенько меня спасал, а я его… Чуть до греха не довела, грубо говоря, — она пожала плечами. Нилу же показалось, она нарочно несет чушь, потом бросил лишь небрежный взгляд. — Сейчас, вот, надеюсь, на его выздоровление. — От чего он лечится? — несколько непонятными оставались ее слова. — Не знаете? Рассудок помутился на фоне переживаний обо мне… Кинулся на вас, затем Соломону Давидовичу пытался насолить… — На фоне зависимости от порошка такое случается, а особенно, когда шансы его достать пропадают. Рано или поздно человек доходит до крайней точки — безумие… — Я не думаю, что обезумевший может собрать группу людей и сагитировать их энергию в разрушение. Он смог, и, боле того, Соломону Давидовичу повезло, что его на месте не оказалось — лишь частично мебель пострадала. В ином случае же… Полагаю, плакались бы мы уж на похоронах. — Он же чем не угодил вашему нерадивому? Такие же глупые предположения о измене? — Что же глупые? А что вы бы подумали, если б ваша жена днями и ночами пропадала, при том, клялась в верности, и в один прекрасный день вы бы встретили ее на улице, с человеком не лучшей репутации? — подобный, пусть и риторический, вопрос, заставил Нила рассердиться. Подумалось ему, что Агата Михайловна много на себя берет — какой бы репутации не было, она слишком стара для него. Боле того, вместе они проводили времени крайне мало — у Бухариной своя жизнь. — Из ревности, планировал давненько его атаковать, еще до нашего с вами знакомства. А тут, по случайности, единомышленников нашел — антисемитов. Они утверждали, что Соломон Давидович, как и остальные евреи, якобы находится в сговоре против власти — потому царь от престола отрекся. — Что за чушь? Откуда столь ярые противники сего в его окружении? — Много людей он знал… Знает, — поправила себя, ведь говорила пока не о трупе. — Красные видят проблему в белых, белые — в красных, бедные — в богатых, богатые — в бедных. Разумеется, чего диву давать, и религии эта тема коснулась. И, несмотря на то, что Соломона Давидовича с натяжкой назвать можно праведником, ухватиться за данную тему выдалась возможность. Вот и действовал, якобы из своих политических взглядов, а на деле — из-за сердечных мук… — Они без прочего обязаны придерживаться закона о черте оседлости, несколько лет назад были погромы на этой же почве, но Бухарин уцепился. Дрянь. А ведь люди погибли, значится, смерть для него ничего не значит. Ничего бы он не ощутил, если б умер я, Сема, Соломон Давидович или даже… Вы? — Именно поэтому я здесь, — грубым стал голос, даже не походил на привычный. — Здесь не мой дом, я чувствую себя словно под прицелом, но более комфортно нежели в родных стенах.        С некоторым сочувствием к Агате Михайловне, он слушал, как та волновалась, когда узнала о его выходках. Но, что удивительно, узнала она о том, что Нил обратился к полиции немногим позднее отправления мужа в больницу. Все же иное, чем тот занимался, как развлекался, доходило не через третьи руки — лично уведомлял, при том, с ярой гордостью. Оттуда она и знала о прошлом Гали. Нездорово все это как-то.        Немногим позднее, одним вечером, когда взгляд супруга вновь стал стеклянным, а голос сбитым — застала она за глупым занятием. Бухарин сидел напротив стульев, разговаривал с ними, внимательно слушал. Никого пред ним не было… Пустота. Затем стал ловить комаров с бабочками в квартире, и это в такую-то погоду! Словом, явный бред, галлюцинации и видения. Волнуясь за его здоровье, Агата Михайловна отправила мужа на лечение, посему, по сей же день, свято верит в исцеление.        Но, при всей ее, как казалось, безграничной, любви, страх не оставался в стороне. Неизвестно, поднимал ли супруг руку на нее, или только других кавалеров отпугивал, но дома сидеть женщина явно не желала. Временно, как объявила, перебралась к другу, на случай внезапного возвращения фляжника. Все же, есть вероятность, что тот умом поехал навечно, или же курс лечения, при каких-либо обстоятельствах, будет приостановлен. Сама же надеялась лишь на то, что трезвость разума вернется в скором времени, да будут вместе вновь жить душа в душу.        Казалось Нилу, словно гонится она за давно увядшими чувствами. Выглядело все это крайне странно, непонятно для него, и особенно неискренне. Они еще в молодости сошлись, была любовь и была страсть, а уж ближе к шестидесяти увяла, но время от времени, словно от удара током, приходят оба в чувства. Тогда одна в верности объясняется, второй же, как взволнованный любовник, старается идти наперекор всему, в попытках объявить себя мужчиной. Невесть чем тешатся, а друг другу уже, честно признаться, совсем не нужны. Бухарин выбирает для себя все то, что можно купить, Бухарина же предпочитает проводить время наедине с Соломоном Давидовичем. Интересно, но как-то очень дико. Так или иначе, но помешательство мужа ее сильно ранило.        Как бы то ни было, Собакин рад был видеть ее в здравии. Что до совладельца — плевать. Возможно, так будет даже лучше. Тем не менее, его состояние приостановит работу не только кабаре, но и дело о побоях. С заведением Нил не справится, у него есть основная работа, с коей он знает как справляться, а без участия второго собственника, даже попыток в продажу не сделает. Сгниет, и все, выходит? Нет, так нельзя. Там ведь, очевидно, вечером вновь соберутся люди на рабочих местах, а кто платить им станет? Вновь не стал бы брать на себя ответственность, а уж, тем более, в столь неясное время. Пусть стоит, хоть долго не продержится без фляжника. Территория, все-таки. Придет новая власть, там уж поглядеть можно, а пока — нет.        Спустя пару минут размышлений, пролетевших за мгновенье, наконец в комнату вошел Соломон Давидович. И какое же было удивление, когда оказалось, что он был не один. Захотелось вскрикнуть. Снова история повторяется! Та девушка из гримерки, скромно одетая, совсем тихая, вышла за ним. Здороваться с ней, конечно, не стали, сделали вид, словно не знакомы. Хозяину, видно, была понятна отстраненность Нила от Агаты Михайловны — не спрашивал, не просил присесть. — Я хотел бы кое что обсудить, — не томил Собакин, волнуясь о том, что едва знакомая девушка чего наговорит. — Как хрипите! — низко восклицал Соломон Давидович.