Часть 22. Мне так хочется, чтоб стала ты моей.

       Все замолчали. Надо полагать, одной Элине не были ясны перерывы и все эти странные тонкости. Остальным же, вероятно, сталось совсем не удобно. — Что же, давайте тогда выпьем, чтоб работа была простой и хорошо оплачиваемой? — видно, Степану не хотелось с кем-либо портить отношения, потому нагнетающую обстановку решил разбавить. Нил же, раздосадованный каждой секундой вечера, чудится, имел цель иную — вогнать всех в тоску, в какой сам находился. Особенно хотелось всадить такой же клинок в сердце Гали — она веселится, общается с другими, покуда ее избранник в полуметре от невнимания томится. Конечно, эти мысли были эгоистичны и совсем не правильны. — Я хотел у вас узнать, Нил Тимофеевич, вы ведь музыкой занимаетесь? — Да, — отвечать более полными предложениями настроения не было. — Вам известен такой человек, как Лев Шноузер?        И пред глазами его яркие картинки: все такое смутное, его трясет, идет по улице мимо проезжающих жандармов… И тут он, объявленный человек, еще красуется в объявлении кабаре как «любимец публики». А потом ругань с Машей, прогулка с Галей до дома. Это было так недавно… Неужели почти три года прошло? Тяжкое прошлое, в которое не хотелось бы возвращаться, но от коего, все же, веет ностальгией. Нил знал это имя, помнил, как со сцены данную личность видал, но на этом все. — Он выступал раньше на Благовещенской? — все ж, решил удостовериться в своих воспоминаниях, не было ли все это каким-то видением в бреду, сном. — Да-да, выходит, знаете. Раньше был моим хорошим товарищем, а вот где сейчас он, я совсем не знаю, — как бы ни пытался он с предыдущей темы соскользнуть, внутри Нила еще первая не утихомирилась. — У вас нет информации? Может быть, на кого он работал могут дать какие-то наводки? — Он работал, — от этих, слишком светских, разговоров захотелось зевнуть, но он сдержался. — На меня, и на совладельца. Но, огорчу вас, мне ничего не известно, а совладельцу уж подавно… Вы, наверное, там с Галей познакомились? — И правда, очень жаль, что так выходит, — было заметно, как Степан, на всех этих вопросах с подковыркой, все больше психа давит. Всем, верно, сталось ясно, что Нил нарочно пытается набить оскомину. — Да, там повстречались впервые, — потому отвечал сухо, дабы таким же провокатором не стать. Поведения зачинщика ссоры никто не разделял, все глядели с непониманием и недоверием на него. — А что же сейчас с вашим заведением? Какие планы на него? — Пока стоит, пустует уж, ждет своего часа. Нет возможности этим делом заняться, — и вновь одеяло на себя тянул — за отстраненным вопросом, мгновенно задавал себе выгодный. — Машу, думаю, тоже знаете? — Да, знакомы. — Правильней будет сказать «были знакомы».        В тот же миг Гале стало не по себе, она мгновенно схватилась за папиросу, хоть и курила, как мы помним, довольно редко. Быстрыми, но не сильными, затяжками она себя травить принялась, глаза отвела куда-то в сторону окна, и так же скоро заморгала. Тем не менее, не хотелось ей, чтоб гости таковых реакций видели, судя по всему. Нил же наоборот почувствовал тепло от того, как дама сердца реагирует. Хотелось топить, и топить дальше. — Я слышал, что она погибла, но не знаю от чего, — баламута больше успокаивать Степан, видно, не планировал. — Всю жизнь путалась с кем попало, от того и померла. Мне жаль ее, но если бы такого исхода не имела, так и Сема бы, в том числе, отвратную жизнь сейчас проживал. Какая погань, даже человеком она не была — сука исключительная. — Зачем такое о усопших говорить? Нехорошо… — Она была против того, чтоб я со своим же ребенком виделся, разумеется потому я и называю ее так. — Ваш ребенок? А как он оказался у нее? — Родился.        Гость сильно поразился, что и Нила удивило — зачем такая реакция? Глядели они, кратко говоря, друг на друга с непониманием. В тот же момент какая-то горечь во рту у Собакина появилась, словно только-только прочувствовал алкоголь. Время от времени, хотя им строго наказано было этого не делать, прибегали дети, и тогда он еще раз себя убеждал, что говорит правильные вещи. Грубые, но, все же, правильные. — Вы с ней в каких-то отношениях состояли? — Примерно, скажем, в таких же, в каких вы с Галей. — Да будет тебе, — перебила его девушка. Она явно была на взводе, не желая слушать о себе в таковом ключе. Однако, Собакин испытывал злорадство, когда в дело пошли слова, не только косые взгляды. — Я думаю, о прошлом довольно, — хоть и пылал интерес, как по глазам видно, у Степана, все ж напрямую сказал, что думал. — Вы ведь, когда с Галей встретились, его всяко вспоминали. А может быть, даже очень красочно, ведь вы давно с ней не виделись, как мне известно? — ладошки как-то вспотели от внезапной веры в себя, говорил он слишком много того, чего не стоило бы вовсе вспоминать. — Может быть, вы скучаете по тому, каковой она была? — Степан уж перестал отвечать, бороться с возмутителем спокойствия, потому покачал лишь головой. На его лице, казалось, скоро выдастся шанс прочитать мысли — ну и цирк! — Она сама об этом вспоминает. Мне чудится, даже сегодня подумывала о… — Перестань чушь молоть! — тогда объект обсуждения закричала. Все переглянулись.        Гостям, как и Галине, хотелось, чтоб поскорее Нил рот прикрыл, а он желал все больше зарывать ее. Нещадно налегал, выжидая, когда же начнет в таковом режиме задыхаться. Но невеста хорошо держалась, даже возражения ее не в полной мере показывали, в каком состоянии пребывала. Это Собакину не нравилось — после того, как она в дом невесть кого привела, при том, на Степана прикосновения, попытки ухаживаний, реагировала так, будто не помолвлена — желалось мстить. Не то, чтоб смог грань перейти, да обидеть, хоть чутка задеть, хотелось. Не мог бы сказать о определенных чувствах к ней, но сердечко колотилось.        Если был уговор о верности, зачем же теперь его нарушать? Пусть пока ничего не сделала, но был уверен — сделает. Знал, что плохо поступает, снова грубит, что для Нила не ново. Лишь бы затронуть, заставить одуматься. Их недоброе переглядывание даже Степан не смог расцепить, все больше себе подливал, да и, думается, все ж постепенно вцеплялся. Одна лишь бедная Элина молчала, время от времени поглядывая, лишь украдкой, на объект своих грез — он ее не замечал. Выходила какая-то отнюдь чувственная путаница. — Растить ребенка от Марии, — сломался мужчина, что было заметно в слегка размазанной подаче. А ведь ему двоих детей еще до дома вести! Надо полагать, именно неорганизованность Степана так влияла на мальчиков — потому и они столь небрежно выглядят. — Затем жить с Галей… Вы, видно, либо широкой души человек, либо свои извращения имеете.        Захотелось гостя ударить — ставить-то Машу наравне с Галей! Нил был крайне возмущен, и хотел вставить еще одну дерзость, да только теперь в иную сторону. Так недалеко со всем миром переругаться, если таковой настрой иметь. Но, опять же, Нил доверял суженной, хорошо понимая, с кем цапаться не стоит. Все, что было в том дне — отвратительно. — А что плохого в Семке? — Элина заскучав, решила в происходящее вмешаться, хоть собеседникам, верно, впутывать ее в происходящее не хотелось. Из-за нее ж скрытничали, прямым текстом не говорили то, чего в ее отсутствии могли бы. Ей надоело рассматривать свои коротки ноготки, проверяя, хорошо ли подстрижены, так же как приелась люстра. Еле видные дома из окна — пора бы проявиться. — Не поймите меня неправильно, — в данную минуту Степан обращался ко всем присутствующим. — Окажись бы я на месте Нила Тимофеевича — вытолкал взашей такого ребенка. Если все знакомцы вокруг будут понимать из какой грязи и срамоты вылез, никакого будущего у сына не станет. Позорное пятно роду семьи не исправить никак. Либо хорошо врать начать, подобрав себе более порядочную женщину, либо отнекиваться, да свешивать ребенка на любого иного — тут же путь совсем иной. Ни того, ни другого. — А если бы, — потянула она. — Допустим, я была беременна от вас, Нил Тимофеевич? Это можно было бы считать за срам? — Никакого человека нельзя считать за срам, — пред тем как ответить, он крайне изумился, практически неестественно, совсем не понимая зачем таковые темы поднимать. Благо, присутствовала та нотка «если бы», и никакого боле продолжения — на сей раз он точно знал, что как с Семой не случится. Но, все же, она могла бы повести себя иначе, начать чего-то вспоминать, а уж подвыпившей Эли стоило бы опасаться. Пусть все их связи происходили до того, как Гале сделал предложение, все же этих разговоров стоило бы избежать.        Тем не менее, она не вытерпела — встала, да из комнаты вышла. Сталось как-то неуютно, даже чутка стыдно, как за нее, так за себя. Гости замолчали, а Нил выглядывать пытался, куда возлюбленная направилась, но в коридоре было темно — ничего не видно. Вскоре хлопнула дверь, все вокруг словно мгновенно завяло. Значит, она и квартиру покинула. Разумеется, Собакин разволновался, хотел за ней ринуться, но вот беда — трости под рукой не оказалось. Он с ней никогда не расставался, да и вовсе себя без нее не видел: гулял, работал, спал, даже в душ брал. Тут же рядом нет, а значит, либо закатилась куда, либо дети с ней играют — оба варианта требуют времени. Перемещаться будет как придется.        Объясняться пред гостями не стал куда идет, да и всем было хорошо понятно — Галю кому-то надо успокоить. Разве у кого-то выйдет лучше него? Замечая и то, что на себя она ничего не накинула, взял он плед с собой — чуть ли не голая на улицу выбежала. Точно довели. При том, в окружении такого множества лиц, почувствовал он себя совсем одиноким. Гости и без хозяев вели отличную полемику, угощаясь принесенным.        Медленно Нил приоткрыл дверку, дабы не шуметь. Галя стояла в домашних туфлях в парадной, облокотившись на перила. Тогда она показалась ему хрупкой и беззащитной, но крайне родной. Пару секунд еще наблюдал, пока она, со спины, того не замечала. Вероятно, про себя всех потихоньку ругала, приводила мысли в порядок, чтоб воротиться уже другим человеком — добрым и гостеприимным. Однако, и Собакин тем же занимался, несколько притормозив свои действия. Все происходило как во сне, а краски вокруг становились более пастельными, и больше походили на воспоминания, нежели на происходящее в действительности. Но нет, это не дежавю…        Придя в сознание, вышел наружу, да припадая, подошел к ней. Нисколько не реагировала, лишь глядела на лестницу под собой, хлопала длинными ресницами. Вместе с тем, неподвижную словно статую девушку, Нил покрывал длинным одеяльцем, бережно перекидывая через шею, точно шарф. Оно все норовило свалиться на землю, ведь дама его придерживать не желала, а края успели пару раз пола коснуться. Приятный и нежный цвет от грязи превращался в болотный зеленый, что под светом больших окон было вполне заметно. — Совестно стало? — все ж, приняла она усилия, да кулачками на груди сжала ткань, чтоб не падала. — А тебе? — он встал рядом, нагнулся чуть вперед — разглядеть лицо получше, убедив себя, что подруга не ревет. На секунду взглядами встретились, и в тот миг он заметил, как зрачки ее дергаются. — Мне почему должно? — Потому, что невесть кого привела в дом, при том, кокетничала с ним. — Кокетничала? — она живо возразила, и быстро скривила лицо. — Нет. Криво-косо, но своих обещаний по истечению недели, я не нарушала. Что же на счет себя? О себе не позабыл?        Заставили таковые, горько-семейные, разборки Нила улыбнуться. Ревность? Для него оказалось неожиданным, что Галю, в первую очередь, все же задели слова Элины. Много грязи на нее, на приятельницу ее, вылилось за последние минуты, но последнее стало спусковым крючком. Тем не менее, все словно понарошку, и потому веселит. Он часто видел, как другие пары, уже будучи в браке, подобные вопросы обсуждают, при том, друг на друга прикрикивая, имея свои претензии. Уподобляться им совсем не хотелось.        Облокотившись, немного замешкался, но принял правильное решение — уж лучше сказать все прямо, чем умалчивать. Долго на молчании ничего не держится, а потом еще и громко падает. — И я не нарушал. Если мы станем так, через посредников, решать личные вопросы — наши отношения никогда не станут доверительными, — все ж хотелось сказать что-то уместное. — Я понял, с какой целью он здесь, но кто же, все же, этот человек? Элину ты знаешь, я рассказывал про нее в Городках, да и лицо ее тебе знакомо. А вот оставлять Семочку наедине со Степаном Брониславовичем мне, к примеру, довольно страшно. — Он хороший, давно его знаю, иногда пересекаемся на улицах. Хотя чушь с пьяных уст несет каждый раз, — Галя глядела, как через узкие и длинные окна преломляются лучики солнца. — В том суть и была, чтоб при виде моего приятеля, ты на каплю приблизился к моим чувствам. Разве так сложно сказать Элине Федотовне, мол, я помолвлен? Иль разве нельзя было без лишних слов условиться лишь на заключении брака без обязательств? Мог бы с кем угодно грех иметь, мое сердце не терзал бы. — Да что ты, лапушка, — он чуть ближе встал, от чего даже коснулся ее бедра, а затем, поглядев на дверь, перешел в шепот. — То, что кольцо я тебе принес, у нее и украл. Это ведь довольно проблематично, после такого, о своих планах признаваться. Думаю, мы друзья, или что-то в этом роде. При любых условиях, ты ж тоже тут хозяйка теперь — можешь прогнать ее когда тебе угодно. Я пока не готов таковое произнести. — Ты не шутил о краже? Мы отдадим ей это кольцо. — Ни в коем случае! — Значит, подсунем куда-нибудь, а обменяемся другими, что попроще будут. Тогда никто не должен будет ничего скрывать, мне не придется ухищряться с приведением друзей, а тебе не придется грубить при них…        Нил опомнился, всплыло то, чего только произносил, и сталось крайне стыдно. Стучал он по перилам, как по клавишам, на нервах воображая, чего стоит сказать. — Извини меня за это, — крепко, но осторожно, взял Галины руки в свои, а затем, неторопливо наклоняясь, несколько раз коснулся нежной кожи губами. — С Семой там все точно хорошо будет? — Да! Степан Брониславович замечательный отец, муж, и, в целом, семьянин. Самое плохое — от спирта в нем просыпается такой говорун, что обидно становится. — Подымимся на крышу на пару минут? Там очень романтичный вид открывается, хочу тебе показать.        Послышался эхом тихий смешок, да и сам Нил не до конца понимал, что предлагает, возможно, бальзам сильней голову вскружил. У него было волшебное и легкое настроение, особенно после обсуждения происходящего, посему захотелось поскорее поделиться сердечным теплом с тем, к кому трепетно относился. Молча Галя соглашалась, а затем, с каким-то юношеским восторгом наблюдала за спутником.        На этаже, в самом далеке, была лесенка, ведущая к пыльной и грязной двери — туда, опираясь на стены, направлялся Собакин. Было поразительно тихо, крайне спокойно, что только лишь его шарканье тишину нарушало. Поднимаясь выше, к чердаку, вновь чувствовал себя юнцом, вспоминал, как водил туда девиц, и каким необычным, словно запрещенным, местом казался выход на крышу. Протягивал руку в большую щель, боязливо, но с шуткой, вспоминая, как однажды, в попытке показаться храбрым героем пред очередной девчушкой, по неосторожности поранился — ну и крови тогда было! Сейчас же щеколда была гораздо менее податливой, словно поржавевшей, но он знал, что дергаться не стоит. После нажатия что-то кликнуло, а дверь самостоятельно открылась. Помог своей даме подняться, хоть сам без трости кое как держался. Нужно сказать, довольно опасное действие.        Таким образом, через набитый невесть чем, черный и совсем не освещенный чердак, они сразу пролезли дальше — к окошечку. Гале сталось несколько некомфортно, хоть в пыли провела она, по большей мере, пару минут. Наконец открылся вид на плывущие, точно нарисованные, облака. С горем пополам, подтягиваясь, еле ноги перебрасывая, но наконец они оказались на крыше.        Вид был довольно необычный, а подле себя ничего особо не оказалось — держаться не за что. Тут только сесть, либо стоять. Учитывая, опять же, отсутствие трости, пришлось опуститься, предварительно расположив плед так, чтоб и сидеть было им на чем, и укрыться хватало. Сильно дул ветер, от чего темные волосы Гали вечно лезли в лицо, пока та старательно их убирала — хотелось рассмотреть город под собой. Она видела храмы, огромную площадь, по коей, от силы, шло человек двадцать. В прочем-то, все тоже, что заметно с окон, только ощущения совсем иные. — Тут, наверное, летом хорошо, — подвела итог. Нил выглядел каким-то растерянным, что она не могла не взять во внимание. — Я как-то, много лет назад, лежал тут под солнышком и под градусом — хорошо было, — осторожно рыскал в карманах, вспоминая о сигаретах. Оставалось немного, но этого явно хватило бы на недолгий перерыв — дальше снова к гостям. Нехорошо было все-таки оставлять их одних даже на пару минут. Спиной окончательно облокотился на крышу, можно сказать, лежал, глядя на светлое, наконец не туманное, небо. — Как и сейчас, — верно подметила, подобную позу принимая. — Годы летят, а ты совсем не меняешься. — Не знал, что тебе хотелось бы видеть меня иным… А каким? Сейчас не достоин тебя? — Достоин, посему я рядом — понятное дело. Хоть ты боле не такой испорченный, но все грубишь, да пьешь, — сама несколько замешкалась, вновь в то, чего обсудили возвращалась — пока еще обида свежа. — Меня радует, ты меняешься. — Себе врешь — не меняюсь. Я дрянной и грош мне цена, да? Знаешь, мне никогда не было ясно, почему столько паскудных слов в мою сторону льется, сколько себя помню, хоть я плохого не делал.        Пред глазами так отчетливо было видно прошлое, когда впервые нарекли его посредственным — родители после выступления. Тогда он то ли на другого мальчишку, выступая в хоре, разумеется, отвлекся, то ли других исполнителей подвел — ситуаций, когда слышал «плохо» было все больше, а что следовало за их неудовлетворенностью, как известно, довольно трагично. Постепенно же петь пред близкими, а затем, за любую погрешность получать титул «жалкого» в придачу с розгами, желалось ему все меньше. От частого употребления бранных слов в свою сторону, постепенно начал себя таковым считать.        В училище о любимых каждый вечер вспоминал, готовился к встрече, ведь видел их всего несколько раз за год. Часто, пред тем как с пансиона детей забирали на свободные дни, проводились концерты, где учащиеся имели возможность как-то проявиться. Затем, когда собирались все вместе, старшие нахваливали юных исполнителей, но таковые радости зачастую обходили Собакиных стороной — им не было достаточно твердого среднего уровня, не хвалили сына. В надежде, что Нил, из желания наконец услышать «умница», станет куда более внимательным. А что с него, ребенка, взять? Видел он, как других, кто был ничем не лучше, отмечали как царей. С ними же поздней и советовался, мол, почему так? На что дети, немыслящие, конечно, в воспитании, но имея желание возвыситься над остальными, отвечали — родителей надо слушать. Значит, поет отвратно.        Каждый приезд домой был идентичен: сначала дорогие гостинцы, волшебный обед, а затем упреки. Исполнял, манеры не меняя, мечта же старших жила, они упорно верили, что взрастят из него золотую жилу и великого песенника. Метод кнута и пряника не работал — воспитанник замечал лишь первое. На фоне этого, он совсем перестал стараться, с безразличием относясь к подаркам, а при виде мамы с папой, уже гадал, повезет ли на сей раз, али опять в синяках ходить. То рыдал, как многим ранее было упомянуто, на сцене, то сбивался, то руки дрожали при игре на фортепиано — ситуация усугублялась. К девяти, в очередной попытке привить организованность, начали игрушки отбирать, мотивируя это тем, мол, уже большой, предлагая взамен книги об «музыкальном исполнительном искусстве» и об «техниках исполнения». Прощаться со своими, буквально, друзьями оказалось большим стрессом. В тот же год, появилась в жизни их семьи и Фрося. — Я полагаю, у нее была зависть ко мне, — Нил предложил Гале закурить прерывая свой рассказ. — Когда мы оставались наедине, часто причитала, мол, у меня детям есть нечего, а ты повыть не можешь. Мне даже Мамонов, незадолго до погибели, говорил, что она хотела меня отравить. Посему, нисколько не жалею, что после всех ее выходок, она получала от меня различные оскорбления с пьяных очей. Увидел бы ее сейчас — не извинился.       Вместе с родителями, тогда еще молодая Ефросинья Павловна, с особой жаждой участвовала в его воспитании. Хоть виделись они, как и с родителями, довольно редко, имела она право пользоваться любым средством наказания по ее усмотрению.        К двенадцати, когда случилась та осечка с ногой, где-то на подсознании он начал понимать, что таковое отношение может в могилу свести, там же появилось желание отомстить за годы рукоприкладства. В течении недели после происшествия отец строго наказывал, что Нил не может получить хоть кой-какой медицинской помощи, ссылаясь, мол, симулирует и своей ложью всю семью желает опорочить. Не мог, соответственно, выйти из дома, и хоть просил прислугу с матерью позвать доктора — обе ослушаться главного Собакина словно не могли. Между тем, хромота была серьезной причиной, чтоб не возвращаться обратно в пансион, ведь там попросту засмеют.        Он нервничал, понимая, что конец праздничных дней на носу. Это ожидание внезапного выздоровления оказалось невыносимым, скорей хотелось отправиться к мальчишкам, но хорошо понимал, что средь них станет белой вороной. Сидел он, как помнил, дома за столом, был обед, но не было никакого аппетита. Получив от Фроси прутиком по спине за кривую осанку, наконец покорным быть перестал — накричал на нее, побил посуду, да закрылся в комнате до самого утра. Очевидно, и за это позднее отлупили, но близился переходный возраст, он начал пытаться отбить себя, пинался, даже дрался со всеми, кто навредить пытался. Далее в училище проблемы начались — задирался, бушевал, свою обиду на других вываливая.        Вскоре, как бы Собакины не старались скрыть проблем, все родственники узнали, а многие даже увидали, как проявляет себя Нил. Он стал крайне агрессивным, бросался на каждого, кто проявлял хоть толику неприязни, словно пытался неумело себя защитить. По окончанию училища, в скором темпе нашел себе приятелей, кои, по случайному стечению обстоятельств, часто пили. В потерянном состоянии не чувствовал ни боли, ни обиды, даже появлялась смелость, коей так не хватало раньше. При всем этом, он ничего, кроме как петь и пить, не умел, не желал. Родителям стало известно и то, где пропадает в свободное время, почему домой старался поменьше являться. — Вот так вот, — как-то подошла к нему мать, когда они остались наедине. — Избаловали мы тебя. Все, что хотел, тебе брали, лучшее образование получил. А что итог? А что мы получили? Неуважение.        Нил молчал, поскольку сам считал, что его кутежи — неправильно, ведет себя плохо. Но ведь он и есть плохой? — Мы купим тебе квартиру и живи как хочешь, — продолжала она монолог настойчиво. — Видно, не вышло у нас человека воспитать. Спасибо бы сказал, что теперь тебе есть чем зарабатывать — голосом. Другие бы тебя давно вон погнали за такие проступки! — Я заберу у вас хрычовку, помои станет убирать, — тяжко, напрягая горло от очередного продолжительного выпивания, вступал в диалог.        Он скоро докурил, а затем быстро проморгался — солнце глаза слепило. Уже не задавался вопросом, почему все минувшее произошло именно так, обид не держал. Вспоминал, как они не теряли контакта, пусть на столь громких нотах разъехались, продолжали общаться, ходить друг к другу в гости, и вели себя так, словно их прошлое было таким светлым и чистым. Долго он в сердце тяжелый груз носил, но никогда ни с кем не говорил о терзаниях. Сейчас только словил себя на мысли, что впервые делится подобным с кем-либо, кроме себя самого. Это странное, но довольно интересное чувство.        Галя, затаив дыхание, ждала развязки напряженной истории, хоть знала ее продолжение — за внезапной враждебностью по отношению к окружающим, стал проявлять ее к самому себе — затянутые пьянки, недели в притонах, и потеря своего сознания. Родители, конечно, о том все знали, потому с годами пришлось смириться, принимая его таковым. Тем не менее, старались с сыном на чужих глазах не взаимодействовать, родственникам говорили только хорошее, понимая, что честь он не уберег. Пусть со своим, довольно строгим укладом, но любили его, принимая все попытки сделать счастливым. Может быть, хоть издали, достигли целей, кои изначально преследовали. — А что же ты не прервал общение с ними? — дым поднимался к небу, и быстро, на глазах девушки, испарялся. — Они ж, как взрослей стал, меня и пальцем не трогали, я только грубил им, сам не ведая от чего, — Нил же уж бросал окурок вниз, с крыши, точно камешек по воде. — Это от лукавого, верно. Все ж, родители… Как от них откажешься? Да, выгляжу уж пятнадцать лет как изуродованный калека, но минувшего не воротить. — Я полагала, тебе деньги их нужны были, честно сказать. — Разумеется, если б они не давали их мне столь длительное время, если б имелась меж нами такая ссора, при какой не мирятся — пошел работать. Я бы не сказал, что какая-то корысть была в моем отношении к ним. И, глянь, ты опять, словно заранее, меня осуждаешь! А я чего плохого делал близким, коли такие выводы имеешь? В общем-то, ничего: тебе помогал, Шофранке, Семке, Фроське, даже незнакомцам частенько, — решил он, что пора бы подняться, да к сыну вернуться. — Наверное, я посланный дьяволом, от того у людей подобные выводы в мою сторону — на подсознании избегают. Можно, значится, называть меня чертом? Привык уж.        Он поднялся на ноги, и несколько качнулся, теряя равновесие. Длилась эта, безумно страшная картина, от силы пару секунд, но сердце Гали уже успело йокнуть — она вскочила, да руку, словно кавалер, подала. Может, Собакин в этом и не нуждался, но таковой жест заметил. Робко улыбнулся, мечтательно на избранницу поглядев. Сталось радостно от осознания, что она с ним рядом. В ту же минуту осознал, что так словно было всегда — от их знакомства, и до предложения в брак. Помогала она ему в общении с Шофранкой, не осталась безучастной в знакомстве с сыном, под руку шла с ним из богатства в нищету, что, очевидно, большая редкость. Предположил, что, все ж, она к нему хоть кой-какие чувства испытывает — пройти вместе таковой путь, не имея совсем ничего за душой? Сложно, в этом еще предстоит разобраться. Благо, у них теперь на это есть целая жизнь.        Даже не верилось, что удалось соорудить подобие родного гнездышка. Все получилось так внезапно, но так легко — хочется посильнее наполнить легкие воздухом и жить. Хорошо было и от того весеннего дня, и от понимания, что теперь у него есть люди, кои ждут дома, ради которых хочется работать, стараться. Это необычайно в диковинку, зато приятно. Тепло осознавать, что ему все ж удалось к таковому прийти, ведь на данном пути из его окружения оказались не многие. — Что несешь? Какой из тебя черт? Сын б-жий, как и все остальные, — отряхивала Галя себя. — Лучше скажи мне, где твоя тросточка? — Дома, правда у детей, как мне думается, забрать надо. У меня же, когда к тебе спешил, каждая секунда как последний глоток воздуха — вдруг чего случилось? Пришлось следом вымчать. — Тогда я побуду твоей опорой.