"Молчание"

Трек: Lilith — Adeline Troutman.

«Сколько бы он не молил, в её глазах он всегда будет лишь убийцей».

      Слёзы медленно сходят с её ресниц и ползут по щекам, оставляя на коже солёные, жгучие дорожки. Алета не вытирает их. Руки лежат на коленях, безвольные, тяжёлые, словно не принадлежат ей и вовсе. Но ей не больно. Боль в глазах почти незаметна по сравнению с тем, как ноет под рёбрами сердце. Тупо, вязко, без надежды на передышку.       Это даже не горе.       Это стыд.       Грязный, липкий, разъедающий внутренности.       Она теперь жена человека, который собственными руками лишил её родителей жизни.       Теперь она принадлежит — Дорану Басу.       Эта мысль возвращается снова и снова, как нож, который не вынимают из раны, а медленно проворачивают. Алета чувствует себя осквернённой ещё до того, как к ней прикоснулись. Сломанной заранее. Её горло сжимается, дыхание сбивается, грудь вздрагивает в немом, унизительном всхлипе. Брови сходятся, губы дрожат, лицо теряет последние остатки достоинства. Она знает, как выглядит сейчас: жалкой, маленькой, ненужной.       Её взгляд, затуманенный слезами, проходит сквозь полупрозрачную дупатту. Алую вуаль с тяжёлой золотой вышивкой, закреплённую шпильками у висков. Ткань пахнет шафраном, дымом и чужими руками. Перед глазами расплывается пол, выложенный тёмным камнем. По нему скользят тени от масляных ламп, колышутся, как живые, будто кто-то бесконечно ходит вокруг неё, не оставляя следов.       Алета вонзает ногти в собственные колени. Неосознанно, до боли. На язык попадает металлический вкус крови. Она прокусила губу. Но и это кажется пустяком рядом с тем, что творится внутри.       Она знает, что юна. Знает, что другим женщинам в Дюжине доставались судьбы и страшнее. Знает, что её не бросают в ров и не ведут на площадь.       И всё равно она думает о смерти.       О том, как было бы проще лечь на погребальный костёр, услышать треск сухого дерева, почувствовать, как жар выжигает не только тело, но и память. Антьешти. Последний ритуал. Очищение огнём. Освобождение.       Лишь бы не сидеть здесь.       Комната тесная, тяжёлая, обитая тканями тёплых цветов. Шёлковые драпировки закрывают стены, балдахины нависают, как траурные знамёна. Воздух пропитан запахом масла, ладана, сандала и старого воска. А в центре стоит широкая кровать с резным изголовьем, усыпанная лепестками календулы и жасмина.       Постель — для исполнения долга.       Алета сидит на её краю, сжавшись, будто пытается уменьшиться, исчезнуть между складками собственного сари.       Из груди срывается хриплый вдох. Губы снова дрожат. И именно сейчас память, предательская и беспощадная, выталкивает на поверхность лица родителей.       Она почти не помнит их черт, годы стёрли линии, цвета, голоса. Но осталось ощущение. Тепло больших отцовских ладоней. Его смех, низкий, глухой, когда он подбрасывал её вверх. Тихое материнское пение над колыбелью, запах трав в её волосах, медленные прикосновения к вискам, будто Алета была самой хрупкой вещью в мире.       Грудь сжимается сильнее.       Она втягивает воздух, наполненный затхлым дымом свечей, которыми окуривали комнату для «чистоты союза». Отводит взгляд в сторону и тут же возвращает его к собственным ладоням.       К хне.       Тонкие узоры покрывают кожу от кончиков пальцев до запястий, переплетаются цветами, змеями, кругами защиты и знаками плодородия. Их наносит Сарасвати, племянница Дорана, тихо, старательно, с почти детской серьёзностью. Тогда она ещё улыбалась. Тогда всё ещё казалось далёким.       Близняшки Басу старше её. Это до смешного нелепо, ведь она выходит замуж за их дядю. Девочки в их первую встречу разглядывали её хитро, подозрительно, и одновременно с жалостью. Они похожи на мать и на дядю сразу: те же тёмные глаза, та же тяжёлая линия бровей, та же осторожная улыбка, рано научившая понимать, где заканчиваются чувства и начинается выгода.       Алета медленно скользит взглядом по собственным пальцам, по бледной коже, по розоватым костяшкам. Руки дрожат. Хна есть и на плечах, и на рёбрах, и на лодыжках. Её тело расписано, как жертвенник.       Традиции.       Ещё один красивый способ назвать насилие и принуждение — красотой.       Три ночи.       Три ночи они должны провести вместе, под надзором слуг и старших женщин рода. Чтобы доказать, что союз завершён. Чтобы убедиться, что она понесёт от него дитя.       Видия хочет наследников. Новую кровь в доме Мехре. Новые узы. Новый повод избавиться от самой Алеты, когда её роль будет отыграна.       Желудок сжимается судорогой. Тошнота подкатывает к горлу. Мысль о его руках на её коже вызывает дрожь отвращения. Она думает о мести, но мысль эта пустая, бессильная. Она не воин. Не убийца. Даже нож удержать в ладони не сможет.       Тишину на несколько мгновений разрывает гул коридора: обрывки музыки, смех, выкрики гостей, будто чужая радость нарочно врезается в кожу, напоминая, что за этой дверью жизнь продолжается. Для всех их союз — это праздник.       А потом всё снова затихает. В резные деревянные двери не стучат. Их просто открывают. Алета даже не поворачивает головы. Ей не нужно видеть, чтобы знать. В комнате теперь только она и…       Комната словно темнеет, когда Доран Басу переступает порог.       Его присутствие чувствуется кожей, как жар от раскалённого металла. Воздух становится плотнее, тяжелее, будто насыщается чем-то кислым, горьким, напоминающим запах крови. Алета делает тихий, сорванный вдох и сжимает пальцами ткань алого сари, приготовленного для её первой ночи. Это не тот закрытый, торжественный наряд, в котором она стояла перед богами и людьми днём.       Этот — другой.       Откровенный, лёгкий, почти беззащитный. Юбка спадает несколькими слоями, струится по бёдрам, подчёркивая каждый её изгиб. Короткий чоли плотно стягивает грудь и рёбра, оголяя плечи и ключицы, расписанные хной, словно её тело уже заранее отметили как принадлежащее обряду искупления. Только дупатта ещё держится, прикрывая её бледное лицо.       Алета думает, что самое страшное прячется не во тьме, а именно в тишине. В том молчании, где не слышно шагов, дыхания, слов, но ты точно знаешь: он здесь. И он наблюдает.       По её спине бегут мурашки, следуя за его перемещениями, словно тело угадывает его траекторию раньше, чем разум. Палач Басу. Её проклятие. И Алете вдруг до побелевших костяшек хочется закричать, заставить его нарушить это молчание, приказать заговорить, вырвать из него хоть что-то человеческое. Но она не кричит.       Ей не позволено.       Её так учили.       Сначала родители, потом дядя. Человека нужно уважать, кем бы он ни был. Главой семьи Дюжины или провинившимся слугой.       Алета впивается ногтями в ладони, пока в глазах не начинает щипать от боли. Сердце колотится, будто пытается проломить рёбра. Она уговаривает себя, что, возможно, всё не так страшно, как рисует её страх. У неё никогда не было матери, чтобы объяснить, что происходит между мужчиной и женщиной за закрытой дверью. Но слуги, женщины, которые её вырастили, говорили ей, что это не боль, а близость, что это может быть даже приятно.       Но Алета не верит им.       Близость не может быть приятной. Не с ним. Палач не умеет быть мягким. Значит, он будет резким, холодным, торопливым. И мысль о том, что убийца её родителей способен вызвать в ней что-то кроме отвращения, кажется ещё более унизительной и кощунственной, чем сам страх.       Пусть лучше она не почувствует ничего.       Пустота легче, чем предательство самой себя.       Половицы скрипят. Алета уверена, что он делает это нарочно. Она ловит его силуэт краем взгляда: высокий, массивный, заполняющий пространство. Он идёт к маленькому круглому столику, где горят свечи и стоит плоская золотая тарелка с фруктами, ягодами и сладостями.       Но только горечь может смыть жестокость.       У неё сжимается горло, Алета почти давится слюной, но не издаёт ни звука. Она сидит, как и положено, тихо и покорно, и ждёт, когда эта ночь закончится. Может быть, если они будут медлить достаточно долго, наступит рассвет. Может быть, чудовища, как в детских сказках, исчезают с первым светом.       Теперь его имя — Доран Басу Мехре.       А она — Алета Мехре Басу.       И даже имя более ей не принадлежит полностью.       Алета не сдвигается с места, не вертит головой, чтобы рассмотреть своего жениха. Молчит, едва дышит и трепетно надеется, что вскоре это всё уже закончится. Страх ожидания намного хуже. Лучше бы он уже всё сделал, побыстрее закончив. Наверняка, в будущем она бы смогла привыкнуть...       Ведь ко всему привыкают.       Доран продолжает двигаться по комнате. Медленно, горделиво и уверенно, как хищник на охоте, обходящий добычу по кругу. Потом останавливается к ней полубоком, почти спиной. И Алета замечает, как он отодвигает край шервани и отстёгивает ножны. Золотистая рукоять блеснула в свете свечей. Осознание, что всё это время при нём было оружие, отзывается холодом в животе.       Хотя она и без ножа знает, что ему не нужно оружие, чтобы убивать.       Затем мозолистые, сбитые тренировками пальцы мужчины начинают медленно, но ловко расстёгивать пуговицы на шервани. Алета не видит этого прямо, но слышит как ткань медленно расходится. У неё перехватывает дыхание. Она смотрит искоса, словно украдкой, словно не имеет на это права.       А он знает, что она смотрит.       И именно поэтому она не отводит взгляд: иначе страх снова накроет её целиком.       Алета прикусывает губу. Плечи слегка приподнимаются на вдохе. И Доран резко оборачивается из-за плеча. Взгляд прожигает её до костей. Алета зажмуривается, как ребёнок, пойманный на чём-то запретном.       Возможно, если бы Алета смотрела дальше, то она бы заметила, как на хмуром лице Дорана Басу приподнялся один из уголков его полных губ. Он хмыкнул, тут же спрятав это, когда отвернулся обратно, и тут же переместился уже всем телом в сторону Алеты. Что уставилась в пол, глядя на свои босые ноги, украшенные браслетами и кольцами, словно кукольные.       Доран же смотрит на неё внимательно, заинтересованно. Исследует её взглядом. Алета красивая женщина, девушка, но она слишком молодая. Слишком молодая для него.       Доран едва ли, но помнит её ещё ребёнком. Помнит её большие заинтересованные миром зелёные глаза, пухлые щёки, любопытство к незнакомцам. А теперь перед ним женщина, отданная на жатву. Красивая, да. Безусловно. Как сорванный цветок, который ещё пахнет жизнью, но уже обречён увянуть. Он наблюдает за каждым её вдохом, за каждым дрожанием век и пышных ресниц через вуаль, желая знать, что происходит у этой пташки в голове.       Он опирается плечом о стену, складывает руки на груди, щурится. Молчит. И только боги знают, что творится в его собственной голове…       Алета ведёт плечами, сбросив едкое наваждение, когда вновь осмеливается поднять глаза, но не слишком высоко, опасаясь встретиться с ним взглядом. Её расширенные в потёмках зрачки цепляются за расстёгнутый шервани, открывающий ей обзор на рельеф его загорелого тела. Тело воина, несомненно.       Тело убийцы.       Алета вздрагивает и смыкает глаза, когда, присмотревшись, случайно находит взглядом идущую от края его белых штанов вверх тёмную полоску тёмных волос до пупка. Ей становится стыдно, явно не немного, и потому, почувствовав жар на щеках, она решает метнуть взгляд выше, игнорируя проглядывающие мышцы его мощных плеч.       Уши горят от стыда.       Мехре метает взгляд в бок, туда, куда Доран поднял руку. Она почти с перехватившим дыханием наблюдает за тем, как он подхватывает большим и указательным пальцем слегка влажную ягоду винограда, лёгким рывком открывает её от связки…       Алета впивается ногтями в ладони, следя за тем, как Басу подносит ягоду к губам, и опускает её на кончик языка, вновь смыкая губы. В животе Мехре что-то катится, переворачивается от этого действия, и теперь даже её плечи становятся красными.       А затем губы Дорана изгибаются в лукавой ухмылке, и Алета понимает, что её подловили, снова.       Как всё быстро переменилось с того, что она тряслась и дрожала лишь от мысли о нём, а теперь ненавистно себе млеет, глядя на то, как он расслабленно опирается на стену, следя за ней в ответ. И её охватывает отвращение к самой себе. Она опускает голову, сутулится. Так нельзя.       Шелест ткани доходит до неё будто сквозь воду. Он снимает шервани. Остаётся по пояс обнажённым. И тогда страх возвращается полностью. Чистый. Правильный.       Она ненавидит его.       Доран Басу — убийца.       — Голубка… — позвал Доран девушку из оцепенения своим низким, просякшим хрипотой голосом. Звучал твёрдо и уверенно, ненавистно…       Алета в своих мыслях вовсе не заметила, когда Басу успел подойти к ней непозволительно близко. Непозволительно близко для кого? Они муж и жена, всё так и должно быть. Глаза Мехре блеснули в пламени свеч из-за слёз, когда она подняла взгляд вверх, смотря на мужчину из-под полупрозрачной вуали. В падающей тени она не видела его лица чётко, но отчего-то знала, какой у него взгляд. Он смотрел пристально, считывал каждую её мысль.       Прикосновение мозолистых пальцев обжигает лицо Алеты. Она вздрагивает, сипло вздыхая и дёргаясь в попытке отстраниться, но Доран сжимает её подбородок сильнее и не отпускает, оглаживая ладонью её скулу. Он наклоняет свою голову в бок почти игриво, словно это для него забава, развлечение. Мехре задыхается, едва ли может дышать полной грудью, чувствуя, как всё внутри начинает разгораться. Но глаза вновь противоречиво наполняются слезами, а к горлу подходит всхлип. Кажется, она сходит с ума.       Другая ладонь мужчины поднимается, подхватывая край вуали. Он медленно, почти выжидающе поднимает ткань, впиваясь в каждый новый участок кожи, что открывается его взору. Алета чувствует, как кожа под его зрачками начинает жечь, а всё внутри пылать. Наконец он перекидывает алую ткань назад, и та спадает вниз, скатываясь по спине Мехре, щекоча, оставляя её совсем беззащитной перед ним.       Алета сводит брови, смотрит из-подо лба с отречённой ненавистью и слезами, хотя испытывает совсем разные и совсем странные чувства. Доран же смотрит в ответ снизу вверх и эмоции на его лице понять нельзя. Ты заплутаешь в том, чтобы глаза его тебе сказали желание ненавидеть это или что-то намного хуже.       Большим пальцем Доран стирает катящуюся по щеке слезу Мехре смахивает её, чтобы та не портила прекрасное лицо молодой девы. Дочь предателей, грязная кровь, убогая… Так называли её в Дюжине, и он её так кликал. Не считал её достойной хорошего слова за те грехи, что совершили её предки. Теперь же они связаны узами брака. Муж и жена, равные. Так никогда не будет.       Его в Дюжине будут опасаться, считаться с ним и уважать, когда он станет во главе рода Мехре под фамилией рода девушки, что будет прятаться в стенах резиденции, скрываться от осуждающих взглядов, направленных ей в спину. Может сейчас люди и радуются их свадьбе, но в скоре её снова прозовут дочерью предателей, а его палачом, тем, кто убил её родителей. Но Доран Басу никогда не жалел о своих поступках. И прощения он у неё никогда не попросит за то, что больно ей сделал. Никогда.       Он подтолкнул её назад, мазнув ладонью по оголённым плечам. Алета, глотая слёзы, легла спиной на мягкие простыни и одеяла, а он ступил коленями на мягкую постель, навис над ней. Она подняла взгляд к потолку и свела брови во всхлипе, готовясь к самому худшему. На её лице отразилась тоска, бессилие, ей себя спасти никак…       — Прошу, только закончи быстрее… — едва ли слышно, дрожащим голосом бормочет девушка…       Но не через секунду, не через десять, ни через минуту и ещё одну чуждых прикосновений не последовало. И вновь в комнате замерло молчание. Тихое, спокойное, благо не мёртвое, как бывает, когда погибает близкий и у других не находится слов. Мехре сглатывает, не зная, чего ожидать. Она, остерегаясь, ведёт взглядом вниз, тут же нелепо встречаясь взглядом с Басу. Её сердце больно сжимается от волнения при виде сведённых чёрных бровей мужчины, его изогнувшегося шрама и полных удивления и, кажется, гнева глаз. Что она сделала не так? Алета приподнимает голову, распахивает губы, чтобы что-то сказать, спросить, лишь бы всё это уже побыстрее закончилось.       — За кого ты меня принимаешь, Мехре? — едко раздражённо прошипел Доран, озвучив фамилию девушки. Его янтарные глаза сузились, губы искривились в гримасе буйного жгучего негодования. По щекам Алеты покатились слезы, что вылились за границу её ресниц. — Ты хотела, чтобы я тебя насиловал, Мехре? По твоему, я насильник?! — хрипота в голосе Дорана пробирает до дрожи. Его ладони резко сжимают предплечья Алеты с такой силой, что завтра там точно расцветут алеющие синяки. Мехре морщится от боли, отталкивая назад, пытаясь вырваться. Её начинает тошнить от горьких эмоций. Доран смотрит не моргая, едко и остро, так, словно Алета сделала что-то ужасное…       «За кого ты меня принимаешь, Мехре?» — За кого она его принимает? За кого?! За убийцу своих родителей! За того, кто губил безвинных людей! За того, кто испортил ей жизнь, отнял всё самое ценное!       — А разве не так? — сквозь зубы шипит Алета, ненавистно смотря в глаза палачу Басу. Она дёргает головой в сторону, желая, чтобы тот её отпустил. Доран же замирает, почти ошеломлённый, словно слова Мехре и вправду ошарашили его. Решайся. Он щурится, скалясь, что-то невнятно бормочет раздражённо и тут же дёргает девушку на себя, заставив её испуганно вскрикнуть, сразу же отпустив, отбросив назад. Доран вскакивает с кровати, выпрямляется и, за секунду ловко подхватив клинок со стола, где до этого стоял поднос с ягодами.       Короткий ледяной звук заставляет Алету прекратить дышать, а блеснувшее серебром лезвие на свету померкнуть слезы в ужасе. Сердце, сжавшееся на мгновение, забилось в трое громче, а колени Мехре задрожали. Попытайся она сейчас сбежать, собственные ноги бы не удержали её.       На лице Дорана пугающее безразличие и лишь полный гнева взгляд.       — Не трогай меня! — сорванным голосом воскликнула Алета, в безумном испуге задергавшись. Она, едва не обессиленная, отталкивается ногами, заползая выше на кровать, пытаясь отложить неминуемое. Палач Басу подступает столь же свирепо, шаг за шагом приближаясь к девушке. По его лицу нельзя понять, чего он хочет. Но сверкающий драгоценный клинок сам нашептывает Мехре о том, как она погибнет. Будет ли постыдна участь погибнуть на собственной свадьбе в спальне мужа? А может, Дюжине её кровь и вовсе не нужна была, лишь фамилия, имя её семьи?       Большая ладонь палача Басу сжимает тонкую лодыжку Алеты с такой силой, что она могла бы поклясться, что слышала хруст собственных костей. Мехре вскрикивает или всхлипывает… она уже ни черта не понимает. Отчетливый собственный короткий визг обжигает слух, когда Доран дёргает Алету на себя, сдвигая её с середины кровати. Её длинные чёрные волосы путаются, метаются по белым накрахмаленным простыням.       — Нет! — почти бешеный крик. В глазах Мехре отчётливо видно предсмертный ужас. Она лишь думает о том, что, к сожалению, никто из гостей её так и не услышит из-за громкой музыки и танцев. А ещё в её голове поселилась мысль, что вот-вот и она встретит отца и мать, а так же своего дядю, что с трепетом так долго заботился о ней. Она не винила его в том, что он отдал её семье Басу. Простила его ещё той ночью, несколько месяцев назад. Но было больно, очень, страшно тоже.       — Успокойся. — сквозь зубы, кратко рыкнув, молвит Доран. Он хватает тонкие хрупкие кисти Алеты, отводя ладони, которыми она била его в оголенную грудь.       Едва ли это было для него больно. Но это точно раздражало. Палач Басу щурит глаза, гневно скаля зубы, едко ругаясь, когда вновь встряхивает девушку за плечи.       — Успокойся, я сказал! — наседая одной тяжёлой ногой на бёдра Алеты, чтобы та не думала бежать. Доран наклоняется к её лицу ужасно близко, шепча над виском, глядя в заплаканные размытые глаза: — Ещё хоть раз такое повторится, и я клянусь. Клянусь! Я привяжу тебя к изголовью кровати и заставлю так сидеть целый месяц, чтобы вбить в твою, — Доран манёвренно перевернул свой клинок в руке и легко стукнул золотистой рукояткой умолкнувшую от страха Алету по лбу, что, широко распахнув глаза, казалось, вот-вот и завизжит во весь чудом оставшийся голос. — Голову. Что я не собираюсь ни насиловать тебя, ни бить. — Басу устало прикрыв глаза, но не ослабив хватку, тяжело вздыхает, ощущая на себе полный отвращения и ненависти взгляд. Казалось, всё, что между ними было — это мерзкое чувство неприязни, лишь она.       Так и должно быть. Да. Говорил себе палач, так будет точно лучше. Девчушке его любить не надо. Не смог бы он ответить ей взаимностью. И было бы глупо видеть, как та, чьего отца он убил, казнил, теплила к нему какие-либо чувства.       — Отпусти меня! — выплюнув сквозь зубы скрипящие от того гнева с которым Алета смыкала челюсть, прошипела девушка, выгнувшись в спине на встречу лицом к лицу мужчины. Но тот лишь хмыкнул, тяжело.       — Можешь не пытаться сбежать, комнату заперли. — оповещает Алету Доран, легко отбрасывая девичьи руки в сторону и давая ей отползти в бок, испуганно глядя на него, пряча голову в плечах.       Палач Басу даже не оборачивается на неё, так и продолжает смотреть на постель, когда вновь переворачивает свой клинок в руке. Сердце Мехре замирает при виде непроницаемого лица Дорана, что уверенно подносит лезвие к своей руке чуть ниже сгиба локтя. Все мысли о том, что делает мужчина, сразу же испаряются, когда из тонкой небольшой царапины выступает алая кровь, скатываясь по лезвию, затем по рельефной коже руки.       Алета метает растерянный взгляд к лицу палача Басу, но на нём не отражается ни боли, ни смятения. Мехре распахивает губы в желание что-то сказать, но не издаёт и звука, глупо шевеля губами, словно рыба на суше.       Алые, блестящие, словно драгоценные камни, капли крови скатываются к локтю и падают на белоснежные простыни, вымазывая ткань. Доран всё так же игнорирует присутствие девушки, когда, сжимая пальцами простынь, дёргает на себя, сдёргивая её с постели. Он прикладывать её к ране на руке, размазывая кровь.       Наконец Алета понимает что задумал её не желанный муж, когда тот оборачивается к ней, хмуро оглядывая, словно ожидал, что та хоть что-то скажет. Это подтверждение того, что Алета Мехре была невинна.       — Никому не говори о том, что сегодня здесь произошло. — монотонно говорит Доран, поднимаясь с кровати под неприятный скрип деревянных балок. — Когда я выйду, разденься и ложись спать. Когда завтра утром к тебе придут служанки, скажешь, что мы провели ночь вместе. — палач Басу, подхватив красную вуаль, которая прежде закрывала лицо Алеты, умело перевязывает её вокруг раны, а после подходит к тому же небольшому столику со свечами и надевает свой шервани, тяжело дыша. Затем он перекидывает отрезок алой ткани, что был на нём и во время свадьбы, себе через плечо и вновь оборачивается к забившейся в угол кровати Алете, что, поджав ноги, смотрела на мужчину из-подо лба, внимательно слушая.       — Но… — растерянно пробормотала девушка.       — Соври, что ночь тебе понравилась. — приказал Басу, нахмурившись, задумчиво отводя взгляд в пол, поправляя свою одежду. Его чёрные волнистые волосы были взъерошены, а кожа едва блестела от пота. В комнате было жарко. — Моя сестра может позвать тебя, чтобы удостоверится, как всё прошло и скоро ли появится наследник. — продолжал говорит Доран, пряча свой кинжал в ножны и вновь скрывая его под одеждой.       Алета, услышав о том, что может спрашивать у неё Видия Басу, смущённо поджала колени ещё ближе к груди, прячась в складках своего наряда. Стыд окрасил её щёки в красный. Мехре впилась пальцами в колени.       — Поняла? — подхватив окровавленную, теперь уже не такую белоснежную, как раньше, простынь и затушив несколько свечей, погрузив комнату в полумрак, спрашивает Басу, требуя ответа острым взглядом, что он направляет к лицу молодой девушки.       Лёгкий кивок служит ему ответом. Алета не осмеливается посмотреть на него, когда он вновь так близко и когда его глаза, отсвечивая оставшееся пламя свеч, так остерегающе горят искрами.       Доран Басу кивает самому себе ещё раз и отходит от Мехре что медленно, аккуратно забиралась под ледяное одеяло, накрываясь по самую голову, повернувшись к двери спиной. Её едва подёргивает от пережитого стресса, испуга и неясности, что овладела её душой. Яркие, непонятные ей чувства переплетались, загоняя в угол. Алета была совсем потеряна.       Доран едва слышно стучит костяшками пальцев о деревянную дверь, что тут же со скрипом открывается. Свет, попадающий из коридора, полоской освещает свернувшуюся калачиком Мехре, что задрожала, опасаясь незнакомых взглядов, что пытались высмотреть её за широкими плечами палача Басу.       — Она устала, пусть отдохнёт. — Алета сразу понимает, кто говорит, по низкому хриплому голосу, от которого по телу тут же разбегались мурашки. Если бы она была повёрнута в другую сторону, то увидела бы, как Доран показывает измазанные в кровь простыни, и заметила бы, как стоящая напротив служанка дома Басу удовлетворённо кивнула, забирая их, куда-то унося.       — Госпожа совсем изнемоглась, наверняка. Мне принести ей сладкого молока с мёдом? — раздался скрипучий, режущий слуг голос старухи служанки.       — Нет, она уже спит. Не нужно её будить. — едва нахмурив свои густые брови, из-за чего шрам на его веке вновь искривился, отвечает Доран. Служанка лишь послушно кивает, отходя в сторону. Все опасались палача из роду Басу, даже те, кто работал в их доме.       — Хороша ли была твоя жена, господин? — раздался другой женский голос, немного моложе. Алета новь почувствовала, как по её спине пробежал табун мурашек от мельком попавшего на неё света.       На несколько томящих мгновений замерла выжидающая тишина, прежде чем Доран Басу вновь едва сощурившись, обернулся через плечо, замерев взглядом на виднеющейся через одеяло спине Мехре. Затем он снова глянул на служанок и кивнул, ответив:       — Хороша.       Алета вздрогнула, вжав голову в плечи. В животе вновь что-то тяжело перевернулось, а сердце, не повинуясь голове, ноюще сжалось…