Часть 1

      Сейчас я впервые задумался, с чего началась вся это история? Может, с порванной струны или с Буцефала, потерявшего нить, возможно, разлитый скотч или дешёвая самокрутка послужили причиной. Я, честно, не знаю, только белое марево извёстки над головой. Ничего больше.       ***       Тонкий неон танцевал на козырьке бара, переливаясь большими буквами: «Dark Red».       Непримечательное место, пока не зайдёшь внутрь, окунувшись в полумрак стен без окон. Кому нужны ночью окна, если в темноте все так жаждут похоронить свои тайные желания поглубже, чтоб никто не нашёл.       Роковые красавицы в красном бархате, будто футлярчики избитых колечек, неприкаянно-ненужные, укатись и не заметят, что исчезла твоя красота. В темноте не видно ни глаз, ни глупого напускного изящества. Тонкие ручки в длинных капроновых перчатках никто и не поцелует, слишком грязно. Только бриллианты редко сверкают в свете слабых ламп.       Все одеты как с иголочки: костюмы, фраки, платья — словом, кто на что горазд. Морщу нос, почему же так смердит, не тонким ароматом французских духов, а чужими потом и грязью? Боитесь, да, что кто-то узнает о том, что вы сегодня решили положить в нашу темноту?       Ваш кураж захлестнул вас слишком сильно, за играми чрезмерно много настоящей жизни и, что для вас более ужасно, настоящих денег. Глупые пластиковые шашки вы цените порой дороже, чем настоящее. Крутится рулетка, крутит цветными юбками в чужих зрачках, скачет по ним игриво шарик. Одно неверное движение и белый несчастный кругляшок ввергнет одного в счастье и заставит другого лезть в петлю.       Я ни в коем разе не говорю, что лучше их, напротив, ещё нужно понять, кто из нас более просаленный, прожжённый и дурной. Они все появляются тут не чаще пятницы, я же всегда здесь, всегда в красной темноте, сижу в ожидании своего приговора.       Слышу, как маэстро Джуд наигрывает на клавесине замозоленную уже мелодию, которую за годы работы в Красном, она уже ненавидит и мечтает, чтоб она исчезла вместе с её умением играть. Значит скоро моё выступление, пора расчехляться. Чёрная ткань сползает с плеч, и я нежно обнимаю талию инструмента. Легко задеваю струны, проверяю звук, который, как и всегда, чист.       Поправив шляпу, слишком низко съехавшую на нос, вспоминаю взглянуть на себя, как и попросила меня в прошлый раз Джуд. В другой раз, когда мне приходилось выступать перед такой же публикой грязных снобов, я вышел с испачканным ртом. Белая полоса у губ многое сказала публике, что была такой же.       Оглядев в полумраке своё худое костлявое лицо, я не увидел ничего вопиющего. Керосинка лишь немного подсвечивала моё лицо, делая похожим на духа, а огни, что рыжими хвостами отражались на дне моей души, окончательно вытеснили любые черты с белого лица. Пустая заколдованная душа зло смотрела из зазеркалья, скребла ногтями по стеклу в попытке добраться до сосуда. Я отшатнулся и неловким взмахом руки погасил лампу вовсе.       ***       В зале раздался звон бокала, привлекая внимание к Джуд, которая объявляла редкие номера. Публика затихла, перешёптывание и громкие разговоры растаяли, теперь Джуд могла, наконец, пригласить их главную звезду:       — Встречайте великолепного музыканта, что неизменно выступает перед нашей многоуважаемой публикой — Фредерих!       Джуд уплыла к клавесину, готовая аккомпанировать своему компаньону.       На крохотной сцене, где, кроме несчастной барной табуретки, не было ничего, появилась тень. Фрид сел, положил пальцы на начальные аккорды и с общего счёта, что вели они всегда синхронно, начал перебирать струны: «Конечно, это успокаивающее убеждение, вечное движение, Но мне не нужно успокоение в любой лжи, Ибо я видел конец, и нет никакого подъёма наверх…»       Он тянул на языке слова своей песни, что была ядом для их ушей. Эти люди так развращены, что не могут уже понять, искажены слова морфием в их крови, или же они впервые видят реальность без прикрас. От таких мыслей горло просит портвейна, и никто не отказывает себе в этом. «…Когда я был помоложе, мне говорили другие, Что мой конец — это муки под землёй, Потому что я не вижу того, что видят они, когда смерть смотрит на меня Я вижу окно, предел, жить или совсем нет…»       Милые девочки-кокетки стали так молчаливы, что в огне вольфрама и вовсе выглядели лишь куклами, внутрь которых посадили провинившийся дух. Они вспоминали себя в детстве, свои тонкие косички, мамины улыбки и васильки в поле у дома. Так хотелось уплыть в этот волшебный шёпот прошлого, но осознание, как же разошлись их воздушные замки с реальностью, будило внутри такую бурю, что выворачивало душу наизнанку. По восковым маскам текла вода. Трещина.       Фрид всё громче пел о них, связки напрягались, а душа болела, какой бы тварью он ни был, а глупых футлярчиков жалеть не переставал. Они, в конце концов, так же, как и он, были когда-то живыми. Но настоящими ли…       Джуд сменила мотив, сама того не заметив, пальцы на грифе резко перестроились: «…Я уверен, что солнце не всегда будет светить, Но есть этот кратковременный лучик света, Тебе не придётся ждать все эти пресные десятилетия, Чтобы пройти сквозь врата…»       Вольфрам вспыхнул, ослепил глаза куклам и тут же погас. Треск множества нитей разом, звук лопнувших груш и мёртвая тишина, порванная струна. Темноту разрезал заигравший вновь клавесин, и гитара не могла молчать, конечно же, они пели дуэтом о мире, в котором так привыкли жить. Возможно, гитара даже довольна своим положением, но тонкий клавесин скучает по свету и жизни, не смотря на свой похоронный шёпот. Джуд не дыша продолжала очерчивать такт вокруг себя клавесином, вместо рук она звуками щупала темноту, в которой глаза были так напуганы, что плакали в пустоту. Фрид же, наоборот, яростно дорывал струны, выпуская Буцефала на волю. Жестокие челюсти пока разрывали лишь воздух, не души. Лапы рассекали паб, носились меж столиков, вгрызаясь в сонные артерии. Псы рвали в клочья красные футлярчики и их хозяев. Ни звука, ни крика, лишь тишина.       Футлярчик был пуст.       Глаза привыкли к темноте, он поставил гитару и спустился со сцены. Он видел смутные очертания людских тел, их разорванные артерии и чёрные пятна крови. Фрид подошёл ближе к той, что так горько плакала в пучине морфия. Он стёр пальцем дорожки туши, смешавшиеся с её кровью в уголке рта. Начала запекаться уже.       Рот шевельнулся в благодарной улыбке:       — Спасибо…       Она ушла так же тихо, как и все. Он лишь прикрыл её незакрытые глаза. Каждый раз его сердце разрывалось, но он не мог сопротивляться желанию людей пройти сквозь ворота сейчас, не ожидая десятилетия.       Свет зажёгся, а клавесин стих, Джуд проведёт панихиду позже. На полу лежал только песок и блестящее человеческое тряпьё. Фрид поднимал вещи и складывал в мешок. Среди них он нашёл крохотную куколку с двумя светлыми косами в васильковом платьице. Одной струны на грифе не хватало…       ***       Фрид смотрел, как горят дорогие костюмы, змеи галстуков, крылья тканевых бабочек, как языки жадно облизывают кожу модных ботинок и острых каблуков. В жаре плавились красные палетки, расползаясь вместе с тканью. В отражении одной из них мелькнуло лицо, хищно щёлкнувшее красивыми ножницами, меж пальцев запуталась нить. Буцефал сорвался.       — Джуд, мне нужна помощь, срочно!       Она только закончила отпевать ушедших за врата, поэтому серые глаза были похожи на прозрачный дым и нисколько не скрывали душу. Каждый раз ей так тяжело, будто она умирает вместе с ними. Ей всего двадцать, а она уже вся седа.       Бесцветность Джуд — это то, к чему Фрид не привыкнет никогда.       — Что-то случилось?       Он снял шляпу и взял своими длинными пальцами миниатюрные ладошки Джуд.       — Один из гримов он, он…       Догадливая малышка:       — Предал?       Фрид лишь невесело улыбнулся, уже слыша, как к ним грядут неприятности. И Буцефал.       ***       Красную Тьму закрыли, а их посадили под арест. Точнее только Джуд. Фредерик же покоился в лечебнице Ватерлоо для душевнобольных.       Как опасного преступника его связали и уже который день допрашивали, пытаясь найти хоть один труп. Все искали ответы, а когда они спрашивали, где погибшие или сколько он их убил, Фрид всегда лишь улыбался, но продолжал хранить молчание. Эти люди сами себя убили, на нём нет крови, лишь благодарность. Он стольким подарил спасение, шанс на перерождение.       Таким, как они, сложно представить, как может чувствовать себя человек, который видит, как он разлагается, уже почти мёртвый не хочет страдать или из-за невероятной слабости к азарту и фортуне оказался в таком положении, что хоть в петлю.       Все говорят — серийный убийца, жуткий психопат, в кислоте растворил всех.       А Фрид лишь дарил спокойствие. Как продавец счастливых конфет.       ***       В окно его камеры прошелестела Джуд вместе с арсеналом отмычек. Она осторожно забралась в камеру и слегка огляделась. Кровать, четыре стены и извёстка её не сильно удивили. Джуд посмотрела на лицо Фрида, на тёмные синяки вокруг глаз, острые скулы и маниакальный огонёк в глазах. Несложно сойти с ума, когда все говорят, что ты уже псих.       Она провела по его волосам рукой и тихо спросила:       — Если бы ты смог потянуть за рычаг, дарующий вечную жизнь, значила бы тогда хоть что-то твоя?       Она вскрыла наручники, и они решили, что лучше уйти красиво по-английски и через окно.       Стоя на краю окна, в одном шаге от побега он ответил ей:       — Моя жизнь никогда не будет иметь значения.       ***       Они долго бежали, скрываясь, где только придётся: в злачных тавернах, хлеву, поле, лесу.       Как-то, когда они уже были почти в безопасности, двое остановились в деревушке, что неожиданно тепло приняла беглецов. Накормили, обогрели и нашли им угол.       Так было хорошо в том краю, что захотелось даже остаться. Особенно был прекрасен васильковый луг с медоносными цветами.       Фрид лежал на траве, когда увидел лёгкое ситцевое платье и тонкие косы. Она улыбнулась, подошла и крепко прижалась.       — Спасибо…       В руках у девочки была кукла, на краю её платьица было старое пятно коричневого цвета. Уже и не вспомнить, откуда оно…