Часть 11 Парижский завтрак у Альбера, часть 2

Я совсем упустила из виду, что в этой главе мы вновь наталкиваемся на доказательство того, что граф не имел никакого отношения к краже Альбера разбойниками. Вот что Альбер говорит друзьям: «Мне заявили, что я пленник и что за меня требуется выкуп – пустяки, четыре тысячи римских пиастров, двадцать шесть тысяч турских ливров.» И как реагирует Шато-Рено: «– Но Франц привез четыре тысячи пиастров? – сказал Шато-Рено. – Еще бы! Достать четыре тысячи пиастров не хитрость, когда зовешься Францем д’Эпине или Альбером де Морсером.» То есть, Францу не доставило бы никаких сложностей достать деньги и не беспокоить графа, но барон решил подкинуть тем для обсуждения в парижских гостиных и проявил инициативу, став добровольцем проекта «Сделай из графа героя всех сплетен». Ну наш умничка, согласитесь? В предыдущей главе анализа я задалась вопросом, насколько Эдмон стал цинично-злобно-токсичным сам по себе, а не по отношению к определенным людям или в погоне за имиджем «плохиша». Сразу отвечу на этот вопрос: он определенно стал жестче, чем был в юности, но той бесчеловечности, что так любят видеть прочитавшие роман впервые — в нем нет. А теперь к доказательствам и к анализу диалогов, почва для разбора здесь благодатная. Почти каждое слово графа, сказанное в парижских главах — точно выверенный расчет, речевая стратегия. Вот что он, секунду назад доброжелательно улыбавшийся, с порога заявляет собравшемуся светскому кружку милых сплетниц в костюмах: «Пятьсот лье не всегда можно проехать без препятствий, тем более во Франции, где, говорят, запрещено бить кучеров.» Это кто собрался бить кучеров и зачем, если обычно кучер Али? Никто, разумеется, но (зацензурено) болтать не мешки ворочать, главное же показать, какой ты жесткий и властный, и все такое прочее. Да и позже мы узнаем, что граф не общается с прислугой, кроме Али, камердинера и Бертуччо. И уж снизойти до избиения кучера — точно не его стиль. Поручить кому-то? Еще может быть. Самому марать руки? Пфф, нет, он слишком белоручка для этого. А как он сразу, первой же фразой проводит между собой и всеми собравшимися невидимую черту? Взгляните: «– Точность – вежливость королей, как утверждал, насколько мне известно, один из ваших монархов». Один из ВАШИХ монархов. Вообще противопоставление «мы» — «вы/они», «наши» — «ваши» — действенный словесный инструмент воздействия, который Эдмон использует на полную катушку. Едва садятся завтракать, как он тут же всех предупреждает, что он тут чужой, первый раз в Париже, ничего не умеет, ничего не знает, и вообще, взятки с него гладки. Вот так с милой улыбочкой сразу возвел между собой и кружком сплетниц ментальный барьер: вы — это вы, а я тут проездом, просто кофейку попью и поеду дальше. Но этот спич справился не только с этой задачей, он также дал Эдмону фору совершать мелкие промашки и не краснеть за них. Восток — дело тонкое! (Даже если немного косячное, в чем мы убедимся позже). Помните, как я подтрунивала над псевдобезэмоциональностью Эдмона? Вот сейчас будет акт второй, готовьтесь. Итак, ситуация — граф, взрослый мужчина, хвастающийся своей выдержкой и причисляющий себя к числу стоиков, в совершенно незнакомой компании реагирует на другого мужчину следующим образом: «При этом имени граф, раскланивавшийся со всеми очень вежливо, но с чисто английским бесстрастием и холодностью, невольно сделал шаг вперед, и легкий румянец мелькнул, как молния, на его бледных щеках. <…> И при этих словах странно неподвижный взор, мимолетный румянец и легкое дрожание век опять выдали волнение Монте-Кристо. – Вот как! – сказал он. – Значит, капитан – благородный человек. Тем лучше! Это восклицание, отвечавшее скорее на собственную мысль графа, чем на слова Альбера, всем показалось странным, особенно Моррелю, который удивленно посмотрел на Монте-Кристо. Но в то же время это было сказано так мягко и даже нежно, что, несмотря на всю странность этого восклицания, не было возможности на него рассердиться.» Во-первых, вот это страсти, ничего себе! В наше время с такой нежностью и трепетом мужчины порой не позволяют себе и с любимыми женщинами разговаривать, а тут вот, пожалуйста, краснеем, дрожат ресницы, еще и засматриваемся! Во-вторых, фраза «значит, капитан — благородный человек» означает, что Эдмон все это время боялся, что своим поступком навредил Моррелям, условно «избаловал» или столкнул с пути адекватности, как Кадруссов. И это вновь демонстрирует нам одну из истинных причин такого странного способа облагодетельствовать своего бывшего работодателя — чтобы не сделать хуже. Ведь он не просто дал какую-то сумму денег, он погасил все векселя, подарил огромный бриллиант и вернул нагруженный всеми товарами корабль в порт! Понимаете, какой это уровень? После этого, будь в семье Моррелей кто-то предприимчивый, можно было нехило разбогатеть, масштабировать свой бизнес, но нет, они не таковы. Меня еще удивляет, какой выдержкой нужно обладать, чтобы оставить столь горячо любимых людей на много лет, ни разу не навещая их и не интересуясь их судьбой. В том, что Эдмон от всего сердца любит Моррелей, сомневаться не приходится. При виде Максимилиана его подводит вся выдержка, он не может сдержать хлынувшего румянцем чувства. Хотя свою ненависть к Подлейшей Троице он позже скроет виртуозно. Обычно людям сложнее замаскировать и погасить в себе именно ненависть, а Эдмон не справляется с любовью. Если подзабыли, напомню, что Максимилиан вырос на руках помощника капитана «Фараона», о чем будет упомянуто в конце романа. Зачем же он их оставил? На мой взгляд, самый логичный из множества вариантов — оставил в покое. Семья Моррелей это добрые, чуткие простые люди, без намека на амбициозность, склонность к доминированию, жажду быть в центре событий. Где вся эта пастушечья идиллия, а где карьерист Эдмон Дантес? Еще и ожесточившийся и прокачавшийся карьерист, поднявший планку своих чаяний до мирового уровня. Вы скажете, но Максимилиан же стал капитаном спаги! Верно, из всей семьи одному Максимилиану ровно не сиделось, а хотелось каких-то свершений. Это-то Эдмона и восхитило! Он уже не надеялся, что кто-то из этой милейшей семьи чего-то добьется. Им, по сути, и добиваться-то было не нужно: «Моррель и сын» — семейное дело, кормило их довольно долго, потом Пьер Моррель сделал ставку на Эдмона, и Эдмон сумел, хоть и через четырнадцать лет, оправдать ожидания. Поэтому он обожает их открытость, доброту и все прочее, но общаться с ними тесно и долго у него вряд ли получилось бы, слишком разный жизненный вектор. И как же меня веселят попытки продолжения романа, в которых Эдмон отрекается от всего, бросает своих детей и становится аскетом. Или кардинально меняется и ведет себя, как один из семьи Моррель. Или вообще увлекается какими-то политическими идеями и вовлекается в заговоры, бунты и прочие приколы. Эдмону как было наглухо плевать на так называемые идеи и лозунги, политические строи и движения в самом начале романа, так ему и плевать до самого конца. Он увлекается людьми, а не словами или системами. Его чувства способен тронуть только другой человек, а не идея равенства или идея свержения какого-то правителя. Всё, что Эдмон делает — преследует выгоду или утоляет исследовательский интерес, без душевного рвения. Он может поддержать правителя, если ему покажется это любопытным или выгодным, может проспонсировать восстание, но бегать и размахивать флагом? Или кого-то от всей души горячо убеждать в каких-то идеалах? У него нет социально значимых установок, он честно об этом говорит: «– Нет, – возразил Монте-Кристо, – только с тем условием, чтобы они никогда не трогали ни меня, ни моих друзей. Может быть, мои слова покажутся вам странными, господа социалисты, прогрессисты, гуманисты, но я никогда не забочусь о ближних, никогда не пытаюсь защищать общество, которое меня не защищает и вообще занимается мною только тогда, когда может повредить мне.» Его идеалы — не трогайте меня, я не трону вас. Бесишь — получишь. Будешь умничкой — помогу, чем смогу. А вообще, весь мир — мой дом… или дурдом, ну там как пойдет. Я же просто наблюдатель, рву травку для отваров и медитирую под шум волн. Иногда сам навожу шум ради разнообразия. И при всем при этом сохраняю за собой огромную власть над миром, дабы контролировать происходящее вокруг для собственного же спокойствия. Совсем иной тип героя, согласитесь? Эдмон расценивает свои богатства и связи, как возможность ни от кого не зависеть, ни от какой системы. Поставить себя выше всего, что может его подчинить или ограничить. Проще говоря, его наивысшая ценность — это человек. Да, в финале романа он, уплывая в закат, написал очень сентиментальное письмо, подарил часть своих богатств, но это не означает, что он свяжет себе лапти и пойдет побираться. Эдмон с удовольствием проведет пару медовых месяцев с женой в море, а затем, будучи в ресурсе (подышит маткой, благо теперь есть, чьей), снова вернется к своим любимым занятиям, среди которых суета в сфере финансов, чертежи и проектирование, химия, философия и прочее. На основании чего я делаю такие выводы? А на основании чего его отправляют на пенсию? На основании его сопливого речевого экзерсиса, который он излил на бумагу и на новоявленную чету Моррель. Давайте подробнее рассмотрим откуда берутся эти его слезливые пассажи, на которые он способен не только в финале, а вообще. Вот на этом же завтраке, к примеру, его тоже захлестнуло волной сентиментальности. Эмоциональная составляющая и у Эдмона Дантеса и у Монте-Кристо — наивная и простая, как у ребенка, и вы готовы к этому разговору. Единственное, с чем Эдмон перестал справляться после замка Иф — его чувства. Будучи юношей, он не испытывал никаких сложных эмоций, не оказывался в ситуациях, когда они могли бы захлестнуть его ему во вред. А те, что ему доводилось ощутить, носили весьма простой и понятный посыл. Было смешно, он смеялся, было радостно, он радовался, грустно — плакал. А вот познать, к примеру, сладкую горечь тоски или извращенное наслаждение от смакования собственной боли, молодому матросу не пришлось. Сам Дюма пишет о том, что его жизнь была проста и понятна, без серьезных драм, дилемм и изысков. Оказавшись в тюрьме, Эдмон хлебнул всего и сразу. То есть его эмоциональное взросление, «дозревание», произошло как раз в застенках Иф. И несмотря на помощь аббата, он почти полностью прошел через это в одиночку. Так вышло, что он научился подавлять эмоции, чтобы они не вырвались, научился отторгать чувства, чтобы их не ощущать, а вот проживание чего-то сложнее базовых грусти-радости усвоить удалось с трудом. И то, он может прожить негативные, а позитивные? А позитивные или не могут пробиться вообще, или накрывают его лавиной, как и случилось на завтраке у Альбера при виде дорогого сердцу человека. То же самое произошло в финале, когда Эдмон узнал, что его все любят на самом деле (пусть и иногда у всех возникает желание дать ему леща). Но леща его нервная система переживёт, а вот объятия любимой женщины — нет. Тот, у кого перехватывает дыхание от радости встречи, и тот, кто в экстазе от счастья написал в финале это самоотверженное послание — один и тот же человек, понимаете? Счастье, радость, любовь, признательность, нежность, замешанные на чувстве вины, раскаяния, отчаянии, накрывают его эйфорией, он перестает соображать. Они отключают ему мозг на все сто процентов. Там уже не до притворства, расчета или банально здравого смысла. Именно поэтому он бросается в крайности и пафосными выражениями (шел дождь и два студента...). Но этот фейерверк безумия не касается имеющих серьезные последствия поступков, там он действует с холодной головой. Так что пуститься куда-то в паломничество или начать раздавать всем свое имущество — не про него совершенно. Эдмон горделив, он отлично осознает, как много от него зависит и какое место он занимает в мире (его благотворительные проекты, бизнесы и так далее). Думаю, раздухаренный в письме, через время он все же остудит голову. Немного обсудили финал (почему-то в середине анализа, ну да ладно), а теперь вернемся к завтраку. На котором, к слову, так много происходит! Невероятно благодатная почва для разбора. Давайте поговорим о том, что лежит на поверхности, но никто не замечает? Когда я читала отзывы к советской экранизации, то поражалась любопытной точке зрения, заключавшейся в следующем: Эдмон не может быть красивым лощенным светским львом, он же столько пережил, конечно, лицо должно быть измученным, а мрачные глаза гореть огнем возмездия и ненависти. Я все понимаю, но… Вот что говорят про графа незнакомые с ним люди (или считающие себя таковыми): «– В самом деле, – отвечал тот, своим наметанным и зорким глазом аристократа сразу определивший в Монте-Кристо все, что поддавалось определению, – Альбер нас не обманул, и этот граф – необыкновенный человек; как вам кажется, Моррель? – По-моему, у него открытый взгляд и приятный голос, так что он мне нравится, несмотря на странное замечание на мой счет.» Открытый взгляд (!) и приятный голос, так и запишем. И дальше еще раз: «– В чем же я изменил им? – спросил Монте-Кристо, который время от времени так внимательно взглядывал на Морреля, что бесстрашный молодой воин уже несколько раз опускал глаза под светлым и ясным взором графа.» Я обожаю этот теншн, серьезно. Эдмон, прекрати своим светлым ангельским взором смущать мужчину с усами, что ты творишь?! Вот, сюда же, к открытому взгляду: «Трудно было сказать, какое чувство придало такую глубокую звучность голосу графа и вызвало, как бы помимо его воли, особый блеск в его глазах, таких прекрасных, спокойных и ясных, когда ничто их не затуманивало.» И давайте посчитаем, сколько раз граф улыбается за завтрак: «Граф, улыбаясь, подошел прямо к Альберу» «– Если бы вы знали меня ближе, – ответил, улыбаясь, граф, – вас не заботили бы такие пустяки.» «– Все может быть, – ответил, улыбаясь, Монте-Кристо.» «– Но, мне кажется, – сказал с улыбкой граф, – вы играли во всей этой истории достаточно важную роль, чтобы знать не хуже меня все, что произошло.» «Монте-Кристо чуть заметно улыбнулся.» «– Благодарю вас, – сказал, улыбаясь, Монте-Кристо, – я уже велел моему управляющему абонировать в каждом театре по ложе.» Минимум шесть раз за пару часов граф улыбнулся без желчи, сарказма или чего-то подобного. Внушительно, согласитесь? Всеми этими цитатами я хочу показать, что образ графа Монте-Кристо изменчив, как море. С одной стороны он вроде бы такой мрачный и погруженный в себя, с другой стороны — колкий и едкий, а с третьей — когда хочет показаться милым, словно по волшебству становится солнышком. У него нет одного железобетонного амплуа, и от этого он видится всем еще загадочнее, еще интереснее. Вот этой хамелеоновой изменчивости я и не наблюдаю ни в одной экранизации, о ней забывают начисто. Все актеры в роли графа просто ходят с лицом лица и трагично смотрят в даль. Уверена, у Эдмона этот кружок драмы и пафоса вызвал бы неловкую улыбку крайне стыдящегося происходящего человека. А в следующей главе мы с вами пойдем знакомиться с флигелем Альбера, послушаем лисьи восхваления генерала Морсера и вместе с Мерседес постараемся понять, что делать, когда видишь сына со своим бывшим. Не скучайте!