Краха не будет

Следующие дня три-четыре Лена ощущает как одни сплошные и жутко длинные сутки, которым нет ни конца ни края. Всё, что она успевает прочувствовать и осознать – адская усталость, недосып и накапливающееся раздражение. На чёртово дело Крупенникова (ну сколько можно, в конце концов?! Никогда ещё на её не слишком долгой ФЭСовской памяти расследование настолько не затягивалось). На Гранина с Майским, которые вроде как нашли нужного свидетеля и должны были доставить его в Москву сегодня к утру, но задерживаются из-за некстати заартачившейся машины (да чёрт бы побрал весь на свете автопром! А ей вот из-за их проволочек как на иголках сиди…). На Сергея Белозёрова, который, судя по всему, снова не то сам за ум взялся, не то к психологу пошёл (а ей совершенно непозволительно отмечать такие перемены, залипать на него, работающего совсем рядом, и вообще обращать на него какое-либо внимание). На Игоря, который, едва пойдя на поправку, тут же начал снова рваться в строй, рискуя слечь во второй раз (а она ему жена, а не мамочка, между прочим – следить, надел ли он шапку, шарф и не забыл ли пообедать!). На Пашку, в последнее время явно её побаивающегося (а что она, не человек, что ли? Если она вконец вымоталась из-за текущего дела, устала, совсем плохо соображает – значит, она злобная мачеха из сказки, от которой шарахаться надо?). На собственную совесть, из-за всех этих событий взбесившуюся хуже прежнего (да понимает она всё прекрасно, но что она с собой поделает, если ни от ведущих в институт дел, ни от Белозёрова, будь он трижды неладен, никуда не деться, пока работаешь в ФЭС?!). День сурка завершается только к вечеру, когда у здания ФЭС паркуется служебное авто с майором, капитаном и свидетелем на борту. О прибытии оперов, доставивших в контору некоего Тимофея Ивановича Перфильева тридцати восьми лет от роду, Лене и Сергею рассказывает заглянувшая в лабораторию Валя. -Да толку то? – на чистейшем автомате вырывается у услышавшей новость Шустовой, - Сейчас выяснится, что этот ваш Перфильев ни шиша не знает о ЧП десятилетней давности, а погибшего нашего пригласил, чтобы былое вспомнить да перед защитой удачи пожелать. Сколько их уже было, этих ложных версий? -Ленусь, - Валя не спешит с ответом, одними глазами показывая в сторону коридора. Лена вопросительно косится в сторону Белозёрова, но тот лишь рукой машет – идите, мол, всё равно ждём, пока этого архивного беднягу допросят. Девушка устало кивает и, не говоря ни слова, послушно следует за старшей подругой. Как и следовало ожидать, их путь лежит не куда-нибудь, а в морг. А уж в морге спорить с Антоновой точно никому в голову не придёт – даже кому-то настолько доведённому до ручки, как Елена сегодня. Валя кивает на стол для экспертиз – присаживайся, мол, пока – и, удостоверившись, что ни Рогозина, ни опера сюда с визитом не спешат, сама устраивается рядом. -Ну? – выжидающе смотрит на Лену, - Рассказывай, - и настолько напоминает при этом собирающего анамнез врача, что всякое желание изображать дурочку, отнекиваться или грубить отпадает начисто. -Валь, я больше не могу, - предельно честно выдаёт подруга, - Не могу. Зря я сюда перешла. Надо было мне сидеть в НИИ и даже близко в силовую структуру не соваться. -Началось в колхозе утро, - такое её настроение Валентине действительно уже знакомо, поэтому как-то разубеждать или увещевать этот ходячий памятник трудоголизму она даже не пытается, пережидая, пока выговорится и почувствует хоть какое-то облегчение. Ожидания патологоанатома себя оправдывают: Лена, глубоко вдохнув, принимается рассказывать: -Это какие-то нескончаемые крысиные бега, понимаешь? Может, я и правда наивное институтское создание, а с расследованиями всегда так. Но я вот год тут работаю и за весь год не припомню, чтобы какое-то дело меня до такого белого каления доводило. Я не знаю, как дальше вывозить, Валь. Я уже на Игоря ворчу, хотя у него только сегодня официально больничный кончился и он вообще ни в чём не виноват. Мне кажется, скоро Пашка начнёт меня мачехой-ведьмой считать! Я здесь – бесполезное создание на грани нервного срыва. О Белозёрове молчит. Хотя, честно, ей уже почти год хочется хоть с кем-то этой своей болью поделиться, чтобы только не носить больше в себе. Она почти уверена, что Антонова при всей своей порядочности и нравственности её не осудила бы – а может, подсказала бы, как выкинуть его наконец из головы. Но слова не идут. Не то из-за страха, не то из-за осознания огромной вины перед мужем и пасынком. И о задвинутой на глубину подсознания патологической влюблённости Шустова продолжает молчать. -Ленусь, - услышав, что именно гложет вконец вымотанную последними событиями девушку, Валя смягчается и принимается её успокаивать, параллельно роясь в одном из многочисленных шкафов в поисках валерьянки, - Ты действительно адски устаёшь, а тут ещё и такое специфичное дело. Игорь тоже устал, вот и слёг. Иммунная система – вещь такая, на переутомление и стресс только так реагирует. Но поверь мне, никакая работа ни физического здоровья, ни психики не стоит. Вам бы взять отпуск и уехать куда-нибудь. Не обязательно далеко. Хоть на дачу! Только подальше от всего этого – от трупов, подозреваемых и наших опостылевших физиономий, - смеётся, капая валерьянку в стакан с водой, - Вот, выпей, чтобы хотя бы сейчас в себя прийти. -Спасибо, - гостья уже всхлипывает, не выдерживая такого искреннего участия и сочувствия к ней, совершенно, как ей кажется, того не заслуживающей, - Валюш, ты только и делаешь, что со мной носишься, - глотает залпом разведённое в воде успокоительное и, отставив в сторону стакан, смотрит куда угодно, только не на Антонову, совершенно не представляющую, какой непрошибаемой бессовестной дуре и врунье она пытается помочь. -«Носишься»? – это слово почему-то не на шутку судмедэксперта задевает, - Мы вообще-то подруги. -Валюш, - чувство вины накатывает ещё сильнее, Лена уже не знает, куда себя от него деть, - Прости. Я совсем ничего уже не соображаю. Ни на работе, ни по жизни. -Вот поэтому – отпуск, - впрочем, отходчивая Валя никогда не имела привычки акцентировать внимание на сиюминутных обидах и вновь возвращается к наиболее актуальному вопросу, - Не хотела говорить, но я уже подходила к Гале и намекнула, что вам с Игорем неплохо бы дать отдохнуть с учётом ваших переработок. -О господи… Галина Николаевна подумает, что я совсем ни на что не способна. Мы же и так в новогодние праздники отдыхали. -Вспомнила бабушка, как девочкой была! Ты бы ещё всемирный потоп вспомнила и царя Гороха. И нет, Галя ничего такого не думает. Наоборот, согласилась подписать ваши заявления на отпуск сразу же, как разберёмся с нашим несчастным диссертантом. -Спасибо вам огромное! – только теперь девушка явственно ощущает, насколько ей легче. Может быть, действительно всё не так уж и катастрофично? Может, в ней действительно говорит начинающееся выгорание, которое пока ещё можно предотвратить? Съездить куда-нибудь с Игорем и Пашей, хоть какое-то время ничего не слышать о ФЭС, о всяких уродах, ошивающихся в научной сфере и около, а главное – не видеть треклятого лабораторного Кощея. Хоть немного перезагрузки она заслужила. А её дорогие мужчины – заслужили адекватную, психически здоровую жену и мачеху, а не ходячего злобного обморока в юбке, которой палец покажи – загрызёт. Валя, мастерски умеющая читать по лицам, сразу распознаёт, что пациент скорее жив, чем мёртв, и удовлетворённо улыбается: -Ну вот и славненько. Потерпите ещё совсем немного, хорошо? Мне интуиция подсказывает, что сейчас мы наконец-то вышли на верный след и скоро раскроем дело. А там – и отпуск не заставит себя ждать, - и тепло обнимает постепенно приходящую в себя Лену. Домой Шустова возвращается пусть и еле держащейся на ногах, но, слава богу, без привычного болезненного раздражения. Хватит уже, в самом-то деле, мутировать в стереотипную мачеху из сказок, которой только детей пугать. Осторожно зайдя в квартиру, она оглядывается по сторонам, прислушивается и, не услышав ни звука, ни шороха, по-настоящему пугается. -Игорь? Паша? – окликает нерешительно, опасаясь самого худшего: вдруг она уже и впрямь такой мегерой стала, что домашние не знают, куда себя деть, лишь бы от неё подальше? -Леночка, я здесь, - но её страхи развеивает такой родной и такой сейчас необходимый голос мужа, вышедшего на шум в прихожую, - Извини, новостей в сети зачитался – не слышал, как ты вошла. Пашка сегодня у друга ночует, он с утра предупреждал ещё. -У Ильи, да? – облегчённо выдыхает Лена: слава богу, всё оказалось не так жутко, как она успела себе навоображать. -У него, родимого, - усмехается Игорь, помогая жене снять пуховик и пристраивая тот на вешалку. -Как ты себя чувствуешь? Точно сможешь выйти на работу завтра? Может быть, всё-таки отлежишься ещё денёк? – спрашивает девушка с тревогой в голосе, но он только смеётся: -Да я и так уж дома засиделся, как старый пень! Пора уже и в дело, поставить-таки точку на этом расследовании, которое из тебя всю душу вытянуло. -Игорь, - последние слова заставляют Лену почувствовать себя ещё более виноватой, - Прости меня, пожалуйста, идиотку бесчувственную. Я совсем с ума сошла с этой институтской эпопеей, вы с Пашей вообще, наверное, на меня как на стерву последнюю смотрите, да? -Маленькая моя, - нет, сердиться на неё этот мужчина чисто физически не способен – привлекает её к себе, обнимая бережно, - Мы всё понимаем. И как тебе это важно, и как ты за меня волновалась. Просто не замыкайся так больше на одной лишь работе, ладно? -Договорились, - умиротворённо шепчет Лена, теперь уже окончательно успокоившись и доверчиво к нему прижимаясь, - Теперь всё точно будет по-другому. Кстати, как разберёмся с этим безобразием – нам товарищ полковник отпуск подпишет на две недели. -Правда? -Честное научное. Валя подтвердила, а она, сам знаешь, слов на ветер не бросает. Больше ничто в пояснениях и уточнениях этим вечером не нуждается. И – как ни стыдно это признавать – отсутствие дома Пашки, заночевавшего у приятеля, приходится как никогда кстати.