Часть 1

      Я не могу сказать точно, как попала в этот дом. Как вокруг меня оказалось огромное пространство под землёй, кишащее ненавидящими друг друга монстрами. Как ни печально, такими здесь были все — от камня, случайно попавшегося тебе по пути, до скелетов, сверкающих обнаженными костями на черепах и тонких кистях рук. О них поподробнее. Почему я жила именно в этом доме, я тоже не знаю. Память никогда не возвращалась ко мне, даже урывками или неясными снами с эффектом дежавю. Первое, что я помню — как сижу за большим столом в кухне, оформленной в красных и черных цветах. Как и всё в этом мире. Мире, сотканном из красной боли и черной ненависти. Он ненавидел и меня тоже. Острые взгляды, мельком брошенные на меня, пренебрежительные жесты и фразы (чаще в повелительном наклонении) — всё это составляло мой день, начиная с утра, когда красные сапоги хозяина этого дома с громким стуком проходили мимо двери моей комнаты. Маленькая каморка, состоящая из кровати длиной во всю небольшую стену, комода с немногочисленными вещами и одиноко висевшего над кроватью ночника. Такое себе место для ребенка, согласитесь? Ребенок растет, условия не меняются. В силу вступает подростковый возраст, характер так и просится наружу, но годы, проведенные со скелетами в одном доме, научили не лезть на рожон. Порой мне хотелось вырваться из этой клетки, побродить одной по берегам Ватерфолла, вдыхая влажный от обилия воды вокруг воздух. Или посидеть около двери в Руины, прислушиваясь к редким, невнятным звукам за тяжёлой деревянной поверхностью. «Серьезно? Посмотри на себя. Ты слабее самого ущербного монстра, тебя прикончат сразу же» — было мне ответом. Младший из братьев не был скуп на подобные фразы. Но даже тут он был прав. Однажды он заявил, что будет тренировать меня, чтобы «я не была его очередной головой болью», но обещанные тяжёлые изнурительные тренировки закончились, едва начавшись, когда после первого же приема я почувствовала, как трескается моя душа. Я отчётливо ощутила, как по маленькой душе пошла трещина, проникая вглубь. Папайрус понял это сразу, по ошарашенному взгляду в никуда. Больше о тренировках он не заикался. Помню, как Санс после этого осторожно укрывал меня своей большой черной курткой с желтым, пахнущим пеплом мехом. Кажется, он жалел меня. Или это была снисходительность, чтобы я не испустила дух тут же, оставив после себя холодную, бесполезную тушку. Санс… Видя, как Папайрус обращается с ним, я не имела право жаловаться на свою жизнь. Я детально помню сильный размах костяной руки в красной перчатке, с противным хрустом опустившейся на череп низкого скелета за очередной промах. Тогда я снова почувствовала, как раскалывается моя душа. С тихим треском. «Иди в свою комнату» — эти слова были сказаны в звенящей тишине и таким тоном, что неподчинение равнялось если не мгновенной смерти, то долгим мучениям точно. Позже я подрагивающими руками заматывала череп Санса бинтами. Мы заботились друг о друге тайно, прячась от младшего брата, которому законы этого гребаного мира были дороже жизни живущих с ним существ. То, что Санс заботился обо мне, старший, казалось, пытался скрыть и от самого себя, притворяясь, что ему чертовски неохота тратить на меня таблетки обезболивающего или, воровато оглянувшись, повернуться ко мне с одним светящимся красным огнем глазом. Раны затягивались, слезы высыхали. На тихое «спасибо», сказанное вслед, он молча поводил плечами, делая вид, что это противно — слушать благодарность от самого слабого существа в этом мире. Может, Папайрус об этом и знал, но предпочитал засунуть глубоко в угол своего сознания, понимая, что кто-то всё же должен поддерживать моё жалкое существование.       В слегка треснутом сбоку зеркале в ванной отражалась нескладная девушка, одетая в длинную черную футболку явно не своего размера. Тёмного цвета волосы были подстрижены совсем коротко — меньше времени тратить на них. Слегка уставшие глаза на бледном лице. Руки с тонкими кистями безвольно висели вдоль тела. В моей внешности вряд ли хоть что-то соответствовало придуманным кем-то стандартам красоты. Я с каким-то отвращением посмотрела на своё отражение и выключила воду. Тишину прорезал резкий крик младшего из скелетов, донесшийся из-за двери: — Ты там утопилась, что ли?! Не забудь свой труп убрать, чтоб мне ещё и с этим не возиться! — после этих милых слов послышались раздраженные удаляющиеся шаги скелета. Я не ответила. Сохраняя состояние «я камень», тихо выскользнула из ванной, почти сразу же исчезнув в двери своей комнаты. Здесь мало что поменялось. Кровать теперь не всегда была идеально заправлена, что неимоверно бесило хозяина дома, ночник время от времени мигал, предвещая скорую смерть лампочки. Я шлёпнулась на разобранную постель, считая секунды. Скоро оба брата уйдут, и я останусь в доме одна. Тишина уже стала постоянным близким спутником. Она не мешала размышлять, не перебивала, не смеялась над мыслями. — Бесполезная лентяйка, — разорвало такую приятную тишину. — Какого черта ты ничего не делаешь? Видимо, сегодня у младшего брата было крайне плохое настроение. Впрочем, я и не помнила, когда оно было хорошее. Но сегодня он был в особенно паршивом расположении духа. — Ты не выпускаешь меня из дома, — безэмоционально отозвалась я, даже не поворачивая головы в сторону Папайруса. Тот стоял в дверях в воинственной позе. — Для того, чтобы быть полезной, не обязательно выходить из дома, глупая. Можешь поднять свою ленивую задницу и в кои-то веки сделать что-то по дому, — скелет развернулся и покинул комнату, не удосужившись закрыть за собой дверь. Он знал, что я не люблю держать ту открытой, и рано или поздно встану, чтобы её закрыть. Я вздохнула, прислушиваясь к звукам за пределами комнаты. Через какое-то время хлопнула входная дверь. Братья ушли. Я знала, что никто не будет проверять, сделала ли я действительно что-нибудь или нет. Я могла бы приготовить что-то до прихода братьев, но младший обязательно найдет, к чему придраться, и еда полетит в мусорку с высоты его роста. Жаль переводить продукты, верно? Я лучше… Я соскользнула с кровати, всё ещё прислушиваясь — действительно ли я одна в доме? Тихо выйдя из комнаты, прошла по коридору мимо двери в комнату старшего и остановилась перед следующей. Задержав дыхание, как перед прыжком в воду, приоткрыла её, заглянув в комнату. Если бы хозяин дома был в ней, в меня бы тотчас полетела книга или ещё что-нибудь потяжелее. За то, что вошла без стука. За то, что вообще пришла. Но было тихо, значит я действительно одна в доме. Я медленно прошла в комнату. Здесь царила темная, мрачная атмосфера. Впрочем, такая была во всём доме, но здесь — особенно. В глаза сразу бросилась больших размеров кровать у стены, накрытая кроваво-красным покрывалом. Я прошлась по комнате, проводя кончиками пальцев по шершавой темной стене. Очень удобно — и следы крови будут не так заметны… Что? Поддаваясь какому-то странному порыву, опускаюсь на колени около кровати и касаюсь пальцами и лбом красной мягкой поверхности, медленно вдыхая. Покрывало едва уловимо пахнет пеплом. Я открыла глаза, выпрямляясь. Он ненавидел меня, не зная, что каждый вечер, лёжа в тёмной комнате и закрыв глаза, я детально вспоминаю его образ, до малейшей чёрточки. Надменный взгляд свысока, пустые глазницы, оставшаяся трещина поперек одной из них, острые скулы, тонкая линия позвоночника, длинные кости пальцев, когда он, устав, стягивал с рук красные, потёртые от пепла перчатки. Руки, умело сжимающие любое оружие, с силой сжимающиеся в кулаки, когда их хозяина что-то раздражало. Было ли что-то, что он не умел этими руками? Определенно, нет. Каждый раз, лёжа в тёмной комнате, в своих воспоминаниях я останавливалась на руках. И здесь моя фантазия посылала здравый смысл далеко и надолго. Я рывком поднялась и вышла из комнаты, не в силах больше здесь находиться. Воспоминания, желания, мысли, запах пепла — всё сжималось внутри в тугой узел. Я не была уверена, что это нормально. Но не всё ли равно? Разве в этом мире границы «нормальности» не были полустёртыми? Я вернулась в свою комнату и достала из-под подушки слегка потрёпанный блокнот в черно-красной обложке. Тонкие страницы были изрисованы небольшими скетчами, реже — полноценными рисунками. Темные линии складывались в очертания острых костей и немного рваного шарфа. Красного карандаша у меня не было, чтобы раскрасить его, хотя это бы внесло некую изюминку в скетчи. Рисунки становились аккуратнее и реалистичнее, особенно точно я брала пропорции черепа, каждый раз с осторожностью вырисовывая царапину поверх глазницы. Я пролистала в самый конец и раскрыла последний, загнутый листок. Маленькая фигурка с короткими волосами нашла покой в костяных руках без перчаток. Я закрыла глаза, прижимая к себе блокнот, и опустилась на кровать, положив голову на подушку. Ты ведь никогда не посмотришь на меня в ином ключе, верно?       — Ты провалялась в кровати всё это время?! — железный тон почти над ухом заставил меня с усилием разлепить веки и уставиться на высокую фигуру около кровати. Ну, надо же, обычно он ограничивался дверным проёмом. — Нет, я недавно задремала… — тихо промямлила. Я прекрасно знала, что оправдываться бесполезно, мои слова для него всегда будут пустым звуком. Я села на кровати. Негромкий стук привлек моё внимание — я уронила блокнот, который обняла перед тем, как уснуть. К сожалению, он привлек не только моё внимание. — Что это у тебя? — скелет склонился и поднял скетчбук, игнорируя мои попытки быстро перехватить заветный блокнот. Он. Не должен. Видеть это.