1

      Осень 1998       Слизерин против Пуффендуя       Ничто в жизни Драко Малфоя несравнимо с погоней за золотым снитчем.       Крошечный, затерянный на гигантском поле, непостижимо быстрый и бесшумный, неуловимый для людского плена. Каждой клеточкой тела Драко жаждал поймать его.       Сверстники и профессора на протяжении многих лет называли его «талантливым ловцом», но он не был талантливым — он был натренированным. У него за спиной годы практики, годы неустанной погони за этим трепещущим мячиком. Полёт был единственным утешением в жизни, наполненной страхом и мучительной тревогой.       Ведь на высоте тридцати метров оглушающая тишина детских лет испепелялась. Были только Драко, птицы и порывистый ветер.       Попался. Драко ухмыльнулся, искусно пересекая небо, лавируя между охотниками и загонщиками, пока не остались лишь он и снитч всего в нескольких метрах.       В эти моменты — секунды уверенности, пока он приближался к своей добыче, — весь мир таял. Одиночество, преследовавшее его в Хогвартсе, смесь вины и гнева, которые густо сковывали грудь в любое время дня, просто исчезали.       И всего на одну секунду он мог почувствовать себя свободным — так, будто избавился от оков фамилии и метки, которая по-прежнему пятнала левую руку. Драко был просто одной из птиц, бездумно рассекающей воздух.       Неестественный хруст вывел Драко из транса как раз в тот момент, когда пальцы сжали трепыхающийся снитч. Рёв толпы усилился, но его заглушил звук биения сердца в груди. Что-то вокруг затрещало.       Время ползло, Драко охватывала паника.       Восторг от победы исчез, страх заполонил его — осознание, что что-то не так.       Слишком много времени ушло на то, чтобы заметить застрявший в метле бладжер и расползающиеся по ней трещины. Древко раскололось, отняв у Драко контроль. Секунды растянулись, принеся мучительный страх.       Драко был слишком далеко от толпы и изолирован от других игроков. Любое его заклинание растворялось в воздухе, он терял управление метлой.       Желудок сжался, по закону гравитации Драко начал падать на землю.       Слишком быстро.       Зелёный цвет поля казался чересчур ярким. Разум чуть не взорвался, пока Драко пытался понять, что происходит.       Послышались крики, грохочущая безжалостная какофония звуков толпы и приближающихся игроков его команды, но было уже поздно.       Драко Малфой упал на землю в 14:07.       Со снитчем, всё ещё зажатым в левой руке.

***

      Он чувствовал всё.       И не чувствовал ничего.       Осознание озарялось вспышками, а вместе с тем перешёптывания и ослепительный свет, но острее всего ощущалась безжалостная боль, пронизывающая каждый сантиметр тела.       А затем снова ничего. Блаженная тьма окутала Драко, как одеяло.       Пока он не проснулся от шума вокруг — жужжания в ухе, прижатом к коже. Неприятный зуд, который Драко не мог унять, привычно почесав рукой.       Он не мог пошевелить рукой.       Паника охватила его, когда он попробовал снова — снова и снова. Голову будто отделили от тела, а по коже прошёлся мощный электрический разряд.       — Успокойся, — сквозь шум донёсся слабый скрипучий голос.       Он не собирался, чёрт возьми, успокаиваться. Грохот в груди только усилился, отдавая ударами в барабанные перепонки сильнее и сильнее.       Драко отчаянно пытался заставить пальцы рук двигаться. Пальцы ног. Какие угодно.       — Я не могу… — слова хрипло срывались с губ, в горле пересохло. Он хотел закричать, но голос подвёл его.       Всё было неправильно.       — Произошёл несчастный случай, — голос стал ближе, яснее — тихий шёпот, пробивающийся сквозь пучину боли и помехи.       Заморгав, Драко попытался ухватиться за что-нибудь, за что угодно, но он словно тонул, и, как бы он ни кричал, конечности не двигались, не держали его на плаву. Невольно потекли слёзы, ещё больше сгущая туман.       — Тебе нужно расслабиться. Я знаю, как ты напуган.       Он сосредоточился на голосе, на слабо утешающих, но знакомых нотках. Он цеплялся за них так, словно хватал ртом воздух, и это было единственным, что ему оставалось в море пустоты.       — Хорошо, — облегчение пронизало голос, её голос, понял Драко.       Сантиметр за сантиметром взгляд фокусировался на комнате: белые стены, белый потолок, прикроватная тумбочка с букетом цветов.       А затем он увидел её, чёртову Гермиону Грейнджер, одетую в небесно-голубую мантию целительницы; она снова и снова бормотала что-то с палочкой и скользила по нему взглядом, полным беспокойства и боли.       — Грейнджер. — Он закашлялся, шок от пробуждения рядом с Гермионой Грейнджер быстро прошёл, когда Драко попытался и не смог поднять голову. В нём всколыхнулась новая волна паники. — Что со мной?       Её губы сжались в тонкую линию. Драко наблюдал за ней, выжидая каждую мучительную секунду, пока она что-нибудь скажет.       Он мёртв? Он в аду, обречённый на вечное существование в страхе? Было бы вполне справедливо.       — Мадам Помфри скоро придёт и поговорит с тобой, — сказала наконец Грейнджер, убрав палочку в карман. Она прижала руки к переду мантии, разглаживая складки дрожащими пальцами.       На мгновение Драко перестал погрязать в самобичевании и уставился на мешки под глазами Грейнджер, но она резко развернулась, собираясь уйти, и его охватило новое опасение.       — Пожалуйста, — едва выдавил он.       Любые крохи гордости, что у него ещё остались, подавились растущим в нём ужасом. Что с ним не так? Это навсегда? От смеси сочувствия и ужаса на её лице в голове раз за разом прокручивались наихудшие сценарии развития событий.       Неужели он проведёт остаток жизни лёжа здесь, во всепоглощающей агонии, страстно желая почувствовать конечности, но так и не дотянувшись до них?       — Мне не…       — Просто… — он отчаянно пытался успокоить дыхание, — я смогу снова летать?       Из всех возможных вещей на земле это было единственно важным.       Если бы Драко оказался прикован к земле, что бы это значило? Если он никогда больше не сможет ощутить сопротивление ветра или парить с малиновками, как он снова почувствует себя свободным?       Секунды капали неравномерно, как вода из прохудившегося клапана, сливаясь в лужу, в которой Драко был уверен, что утонет.       — Я не знаю.

***

      Время текло в потоках рассветов и закатов, вдобавок сменяющихся серостью и дождливостью.       Всё это время страх стоял стеной между его разумом и миром, и, казалось, стена становилась всё толще, непременно насмехаясь над ним.       — Повезло, что ты выжил, — сказала ему мадам Помфри.       — Что произошло? — Драко сглотнул, подавляя разбушевавшийся ужас.       — Ужасный несчастный случай на матче, — Помфри не смотрела на него, её взгляд был прикован к диагностическим пергаментам.       — Да, я понял. — Драко отчаянно хотел пошевелиться, сесть и заставить целительницу посмотреть ему в глаза. — Как давно я здесь?       — Около недели.       Неделя? Он попытался вспомнить шёпот посетителей, которых слышал, когда возвращался в сознание и терял его. Образы игроков команды и профессоров промелькнули в голове — слабые улыбки и слезящиеся глаза.       — Почему я не в Мунго?       Вспышка сочувствия мелькнула в холодном взгляде Помфри.       — Они сказали, у них нет места, — объяснила она.       Ложь — он был в этом уверен. Просто отмазка, потому что никто не хотел иметь дело с жалким Пожирателем Смерти, едва избежавшим Азкабана.       Мадам Помфри продолжила:       — Падение нанесло твоему телу почти непоправимый вред. Это чудо, что ты выжил, но повреждение позвоночника… — она всё бубнила и бубнила — ни капли сочувствия в ворохе подробных технических разъяснений.       Некоторые слова прокручивались в голове, как плохо проявленная плёнка: «Обширное повреждение пугающе близко к магическому ядру», «Долгое и болезненное восстановление».       — Но я поправлюсь?       — Повезло, что ты выжил, — повторила она, взмахивая палочкой и продолжая бормотать что-то под нос.       — Но… — слова застряли в горле, он пытался осмыслить эту её недосказанность.       «Сорок три процента», — сказала она ему в конце концов. Его шанс на выздоровление — сорок три процента.       Были и кое-какие другие тонкости: одни шансы на то, чтобы восстановить чувствительность пальцев рук и ног, другие — чтобы ходить и бегать.       Помфри улыбнулась, когда сказала, что велика вероятность, что он снова сможет использовать магию.       Но процент уже смеялся над ним. Отпечатался на веках. Стал последним, о чём Драко думал, засыпая, и первым, о чём он вспоминал, просыпаясь.       Он барахтался, пребывал в тумане, изредка, короткими вспышками улавливал ход времени.       Никто больше не навещал его; не то чтобы он был этому удивлён, но какая-то его часть задавалась вопросом, вернётся ли мама в страну или, может, Тео и Дафна заглянут.       Драко не винил их за то, что они держались подальше.       Тем не менее на столе всегда стоял свежий букет цветов, резко контрастирующий со стерильными белыми стенами больничной палаты. Возможно, это просто декор для лучшего самочувствия пациентов.       Букет казался неправильным, как будто фиолетовые и пастельные оттенки тюльпанов были слишком тёплыми для этого места.       Гермиона Грейнджер часто заходила: иногда она плелась за мадам Помфри с пером и пергаментом, иногда хмурилась и бормотала под нос собственные заклинания. Она никогда не объясняла причин своего пребывания здесь, но Драко предположил, что Грейнджер обучается целительству или чему-то такому.       Поначалу он пытался проявить какую-то враждебность — вспомнить все причины, по которым ненавидел её, — но всё это расплывалось, затуманивалось.       Драко подумал однажды, после смерти Волан-де-Морта, пока его толкали, пихали к Визенгамоту, что это последний раз, когда жизнь переворачивается с ног на голову.       Как же он ошибался.

***

      Драко вдруг почувствовал что-то сквозь бессознательный туман.       Боль — вверх-вниз по коже растекалась агония, словно он заживо горел в аду.       Грейнджер прибежала либо из-за безумного крика, либо из-за множества диагностических чар, окруживших его. Как бы то ни было, она появилась, запыхавшись, размахивая палочкой и говоря что-то неразборчивое сквозь непрекращающуюся боль.       Казалось, целую вечность он корчился, не в силах отдышаться, и кричал непристойности.       Драко снова подумал, не умер ли он, не попал ли в ад; он жаждал что-то почувствовать, но ему было невыносимо.       Он тосковал по туману, по блаженному, хоть и неуютному небытию.       Когда боль, наконец, утихла, Драко был в шоке, весь в поту и слезах, горло болело от крика.       — Лучше? — спросила Грейнджер, тяжело дыша; её глаза были широко раскрыты, а руки дрожали.       — Да, — выдавил он. — Что случилось?       Комната ещё кружилась, но мир медленно возвращался на своё место.       — Я не уверена. — Она продолжила нашёптывать заклинания, кусая внутреннюю сторону щеки, пока неразборчивые слова мелькали на пергаменте, который Грейнджер всегда носила с собой.       Что-то изменилось, но Драко был настолько дезориентирован, что не мог понять, что именно.       — У тебя же есть какое-то предположение.       Тусклый свет заплясал в её глазах.       А затем Драко почувствовал крошечный укол в ступне.       — Ой, — выдохнул он, на мгновение прищурившись, пока до него не дошла суть. — Ой, — повторил он.       Всё чувствовалось по-другому, но чувствовалось.       Улыбка скользнула по губам.       — Похоже, один из методов лечения сработал. Не пытайся… — пока Грейнджер говорила, Драко попытался пошевелить рукой, но каждое движение давалось болезненно тяжело, — пока чем-то шевелить, — её голос упал, и она поджала губы.       Улыбка медленно исчезла.       — Это хорошая новость. Я дам знать мадам Помфри, — сказала Грейнджер, ухватившись за цепочку на шее.       Драко постарался вызвать в себе хоть каплю оптимизма, но всё это ощущалось так, будто он поднялся на одну гору только для того, чтобы найти другую, более крутую.

***

      Позже Драко сообщили, что та сильная боль, которую ему пришлось испытать, это такой магический феномен: все нервы в теле активизировались одновременно. Хотя это оказалось, как его не переставали уверять, хорошей новостью, телу нужно было учиться заново использовать каждую мышцу.       Как будто он снова стал чёртовым ребёнком, которому нужно учиться ходить.       — Будет долго и трудно, но при упорной работе ты сможешь в полной мере использовать своё тело, — сказала ему Помфри.       Невозможно. Мысль о том, чтобы держать чашку или стоять на двух ногах, казалась непостижимо трудной.       — Мисс Грейнджер будет наблюдать за твоим лечением. И будешь относиться к ней с уважением, это понятно? — Помфри сузила взгляд.       Вместо того, чтобы спросить, как это, он просто кивнул.       Грейнджер появлялась каждый день в одной и той же небесно-голубой мантии целительницы, всегда с книгой, пером и отстранённым взглядом.       Она была истинным воплощением профессионализма: инструктировала его, как двигать пальцами рук или ног, просила выполнять разные упражнения, деловито выцарапывала что-то пером.       Дни сменяли друг друга, и каждое упражнение казалось всё более бесполезным. Тем не менее Грейнджер никогда не показывала разочарования.       Драко удивлялся, как она его терпела: прикасалась к нему, осторожничала — и всё это без единого недоброго слова или закатывания глаз. Возможно, она и вправду была такой святой, какой её изображали газеты.       Но было и кое-что ещё. За идеально выглаженной одеждой и туго заплетёнными волосами, казалось, гналась тень.       Иногда Драко игнорировал её, настолько поглощённый собственными мыслями и страхами, что едва осознавал, что она здесь.       А иногда, когда боль была особенно изнурительной, а небо — серым, тишина, повисшая между ними, сгущалась — вопросы оставались без ответов.       — Почему ты здесь? — спросил он в один из тех дней, когда голова казалась тяжёлой и всё вокруг было совершенно невыносимым. Драко задал вопрос, который мучил его с первого дня, как только он проснулся и увидел Грейнджер у своей постели.       — Я думала, это очевидно. Я обучаюсь целительству…       Он прервал её с лёгким раздражением:       — Это я понял. Почему ты мне помогаешь?       Только после того, как слова сорвались с губ, Драко осознал, насколько жалко они прозвучали.       Как он, чёрт возьми, выглядел?       — Это часть моей работы, — она отмахнулась от него, убирая выпавший из косы локон.       Драко хотел большего. Какого-то подтверждения своего падшего статуса или, возможно, её признания в ненависти.       Шесть лет он вёл себя как засранец, он стоял буквально в трёх метрах от Грейнджер, пока тётка пытала её до полусмерти.       Уж это должно послужить причиной хоть капли гнева? Хоть чего-то, кроме спокойного профессионализма.       Это чувство зудело в нём. Пока дни шли и Драко медленно восстанавливал способность пользоваться руками и ногами, он задавался вопросом, что притупило пыл Грейнджер.       Была ли это война?       Но она же выиграла. Его страдания были заслуженными — это последствия. Но её?       Несколько недель спустя Драко попробовал спросить снова:       — Тебя это злит? Что ты должна помогать мне после всего, что было?       Её глаза на миг вспыхнули, и на секунду Драко показалось, что она поставит его на место — даст ему взглянуть на Грейнджер, которую он знал шесть лет.       Однако огонь потух, и на неё навалилась знакомая тень.       — Это моя работа, Малфой. Ничего особенного.       Драко должен был смириться с поражением, но он этого не сделал.       — Что твои друзья думают о том, что ты застряла здесь и ухаживаешь за Драко Малфоем? Они смеются или умиляются тому, что я приклеен к кровати? Им противно оттого, что ты проводишь дни со мной?       Грейнджер молчала, царапая пергамент; если бы не её учащённое дыхание, он бы подумал, что она его не слушает.       По какой-то причине отсутствие нападок с её стороны только больше злило. Все эти месяцы он провёл в постели, и всё, что у него было, — это его собственные жалкие мысли и она. И вот сейчас она — просто отголосок Гермионы Грейнджер, которую он знал.       — Уизли ревнует? — Её пальцы замерли, крепко сжимая перо. — Я всё думаю, собирается ли он…       — Информация о пациенте конфиденциальна, — она сглотнула, вцепившись в цепочку на шее. Грейнджер выглядела так, словно собиралась заговорить, но вместо этого развернулась на каблуках и вышла из комнаты, прежде чем Драко успел вставить ещё хоть слово.              Какое-то время он был доволен собой. Его миссия — разозлить Гермиону Грейнджер — наконец-то была выполнена.       Когда солнце село, в животе образовался густой комок, триумф угас и постепенно до него дошла степень его идиотизма: он ничего не выиграл. На самом деле Драко только доказал ей, что так и остался неблагодарным маленьким куском дерьма, которым его и считал мир, — чистокровным наследником, избежавшим тюрьмы благодаря возрасту и публичным (и унизительным) признаниям ошибок.       Он мучился от неприятного ощущения, снова и снова прокручивая разговор в голове, пытаясь понять, отчего ему так не по себе.       Ему было всё равно, что о нём думает Гермиона Грейнджер. Ему было плевать вообще на всех. После двух лет пребывания в состоянии постоянной тревоги Драко был рад просто существовать.       До тех пор, пока он мог летать.       От этой мысли голова отяжелела.       Проснувшись на следующее утро после беспокойного сна, Драко решил притвориться, что этого разговора никогда не было. Вероятно, Грейнджер достаточный профессионал, чтобы сделать то же самое.       Чёрт возьми, у него просто был плохой день.       Но она так и не пришла.       Шёл час за часом, и Драко охватил новый вид страха.       Еду ему доставляли домовики, а зелья для внутривенного введения пополнялись автоматически. Эта грёбаная гриффиндорка так и не появилась.              Где она, чёрт возьми?       Он считал само собой разумеющимся, что она будет появляться каждый день. Раздражающие вопросы, голубая мантия и коса стали частью его рутины.       Но без скрипа пера и настойчивых требований выполнять упражнения в комнате внезапно стало слишком тихо.              Ему было одиноко.       Даже если их общение состояло исключительно из того, что она задавала целительские вопросы, а он давал односложные ответы.       Вместо того, чтобы дать Грейнджер хоть секунду покоя или выразить хоть какую-то признательность, он насмехался над ней.       Драко пытался обвинить в этом свою травму и постоянную боль, оправдать себя, ведь от него и нельзя было ожидать, что он будет держать свой чёртов рот на замке.       Но он по-прежнему чувствовал себя дерьмово.

***

      Он злился на солнце, когда оно взошло на следующее утро, на то, что оно смеет быть таким чертовски ярким. Он всего лишь хотел спать, пока кошмар не закончится.       Хотя он и не был уверен, почему до сих пор ждёт, что всё это окажется кошмаром.       Драко пытался заставить себя выполнить упражнения — поднимать каждый палец руки по очереди, затем каждый палец ноги, затем по два пальца сразу, — но не видел смысла.       Возможно, в какой-то момент он просто исчезнет, растворится в постели.       Драко не знал, мечтал он о таком будущем или же боялся его.       И как только он расправился с кашицей — одобренным целителем обедом, дверь распахнулась и вошла Гермиона Грейнджер, в небесной мантии, с тугой косой и с серьёзным выражением лица.       Она выглядела совершенно невозмутимо, как будто и не пропадала на целый день.       — Чувствуешь? — она начала задавать свои обычные вопросы, делать заметки и инструктировать его.       Он был ошеломлён, грудь сдавило, его охватило сокрушающее чувство вины.       А также облегчение. После целого дня, проведённого в одиночестве в белых стенах палаты, где компанию ему составляли только вечно мрачные мысли, Драко был рад её присутствию.       Именно по этой причине он остановил её, когда она собиралась уходить:       — Подожди, Грейнджер.       Грейнджер замерла и обернулась, на её лице промелькнул намёк на страх, словно она готовилась к очередной порции насмешек.       Он проглотил свой стыд:       — Мне жаль.       Она моргнула один раз, второй, прижав руку к закрытой двери.       — Что? — в её тоне слышалось недоверие.       По шее разлилось тепло, Драко внезапно потерял уверенность, хотя какая-то его часть продолжала шептать, что он не хотел быть куском дерьма и Грейнджер не заслужила его гнева.       — Мне жаль. За то, что я сказал тебе на днях.       На мгновение она, похоже, подумала уйти, но вдруг вернулась и скрестила руки на груди, глядя на него сверху вниз.       — Да неужели?       — Да, — Драко отчаянно пытался умерить своё нетерпение, но каждое слово давалось жутко медленно.       — Почему? — спросила Грейнджер, постукивая пальцем по руке.       — Что почему? — замешательство завязалось узлом на шее. Всё же очевидно, нет?       — Почему ты извиняешься? — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Многие годы ты говорил мне гораздо более жестокие слова. Мы только что чуть не убили друг друга на войне. Почему ты извиняешься за то, что был немного груб со мной два дня назад?       Ну, она это так выразила…       Казалось неискренним говорить: «Тогда я не знал как лучше», и подло: «Тогда ты это заслужила», потому что, несомненно, она этого не заслужила.       — Я не знаю, — тихо признался он. — Я, э-э…       Извини, я был куском дерьма и всю жизнь вёл себя крайне неадекватно.       — Ты помогала мне, а я был груб, так что извини.       Глаза Грейнджер тут же заблестели, и он мог поклясться, что уголок её губ дёрнулся.       — Хорошо. — Она прикусила губу, и между ними повисло несколько неловких секунд молчания. — Тогда зачем ты это сказал?       Он чувствовал себя ребёнком, которого отчитывает гувернантка.       — Я не знаю, — он довольно неуклюже пожал плечами.       Она просто стояла там, приподняв брови. Драко даже задумался, не брала ли Грейнджер у МакГонагалл уроки по тому, как выглядеть пугающе.       Скрипя зубами, он наконец смягчил тон:       — Я не знаю, хорошо? Я думаю… мне было больно. Мне было скучно. Это не оправдание.       И вот тогда подёргивание губ превратилось в настоящую улыбку, и тень, которая всегда скрывала Грейнджер, исчезла.       — И ты думал, мне поможет противодействие? — она усмехнулась.       Он закатил глаза.       — Я не знаю.       Её смех затих.       — Если ты хотел поговорить, мог бы просто сказать об этом.       — Мог бы? — его лицо сморщилось.       Драко почувствовал себя жалким, представив эту ситуацию: ему так отчаянно нужна компания, что он просит её поговорить. Не то чтобы он до сих пор верил, что с Гермионой Грейнджер что-то не так, но ему казалось абсурдным заставлять стажёра-целителя развлекать его.       Так бы поступила его мать, будь он моложе.       — Знаешь, Малфой, обычные люди всё время разговаривают. Они спрашивают друг друга о прошедших днях, об увлечениях… о погоде. В этом нет ничего особенно грандиозного.       Драко не смог сдержать улыбку, тронувшую губы.

***

      После этого всё изменилось.       Ничего особенного не произошло, но теперь Грейнджер начинала день с «Привет, Малфой» и задерживалась после того, как он заканчивал упражнения. Она садилась на стул рядом с кроватью и давала ему небольшое представление о мире за пределами этих четырёх стен.       Сначала было легко: Драко спрашивал о занятиях, профессорах, погоде — о вещах, которые не имели никакого значения.       Но в итоге, особенно в те дни, когда Грейнджер казалась более растрёпанной или усталой, чем обычно, его любопытство возросло. Он хотел знать, что она делала вне занятий, когда не присматривала за ним, и что мешало ей спать по ночам.       И всё же, даже без ответов на эти откровенные вопросы, кусочки Гермионы Грейнджер начали складываться. То, что Драко всегда считал одержимостью к знанию, на самом деле было любовью к учёбе — это стало очевидным по тому, как поэтично она говорила о чарах или как бережно листала «Историю Хогвартса».       Болезненно, но это напомнило ему о его любви к квиддичу.       Драко пытался отогнать эти мысли, сосредоточиться на крошечных движениях пальцев рук и ног и на том скромном дружеском общении, которым обеспечивала его Грейнджер.       Хотя иногда, особенно глубокой ночью, когда в Больничном крыле было слишком тихо, мысли начинали бушевать. Именно тогда Драко снова и снова переживал сценарии, в которых он не летал.       И каждый раз он чувствовал себя опустошённо.       Рационально Драко понимал, что есть все основания полагать, что он сможет вернуть себе подвижность и однажды даже сможет летать.       Но эта статистика всё время крутилась в голове — сорок-три-процента. Конечно, кое-чего он уже добился, но Драко больше ни в чём не был уверен.

***

      Он чувствовал, как вместе с укорачивающимися, угасающими осенними днями тускнеет и его настроение.       — Ты отлично справляешься, — сказала ему Грейнджер с этой почти-но-не-совсем-настоящей улыбкой на губах.       Он проглотил едкий ответ, чувствуя, как на него надвигается тёмное облако.       Проведя в Больничном крыле почти три месяца, Драко постоянно чувствовал холод и пустоту. Конечно, теперь он мог двигать пальцами, но на это ушли месяцы — была ли у него надежда на большее?       — Неважно, — пробормотал он, отворачивая голову.       Он не хотел сегодня ни болтовни, ни жалости в её глазах, ни даже мысли об этой проклятой тени, которая всегда нависала над ней. Он просто хотел заснуть и погрузиться в страдания.       Это была новая боль — осознание, что такова теперь его жизнь: четыре стены и всепоглощающее одиночество.       — Малфой, — её отрывистый голос прервал его размышления. — Я знаю, это может казаться невозможным, но ты делаешь большие успехи.       Драко не повернулся к ней, но сильно закатил глаза в надежде, что она ментально уловит его посыл.       — Я бы хотела начать работать над навыками крупной моторики: восстанавливать движения рук и плеч, движения ног, думать о ходьбе…       Он прервал её жестоким смехом:       — Чёрт, да в чём смысл?       — Смысл в том, — Грейнджер обошла кровать, чтобы посмотреть на него, — что у тебя есть возможность вернуть то, что ты потерял. Ты можешь выздороветь! Разве не этого ты хочешь?       Я просто хочу снова летать. Слова казались жалкими в горле — отчаянным криком о чём-то совершенно невозможном.       — Я просто хочу спать.       Но она не сдавалась. Каждый день Грейнджер приходила и заставляла его выполнять упражнения, пока сама сидела и читала учебники. Когда Драко заканчивал, она спрашивала, готов ли он попробовать что-то новое, и каждый раз он отказывался.       В его сознании это стало чем-то вроде игры — чем-то, что нарушало рутинность существования. Драко пытался угадать её настроение по тону голоса или тому раздражению, которое она излучала, когда он неизбежно отклонял её предложение.       — Я просто не понимаю, — сказала Грейнджер однажды, не по сценарию. — Первое, что ты спросил меня, когда проснулся, будешь ли ты когда-нибудь снова летать. А теперь ты не пытаешься даже ходить?       Ярость клокотала у него в горле.       — Ты не знаешь, о чём говоришь.       Она фыркнула.       — Тогда объясни! Почему хотя бы не попробовать? Что плохого может случиться?       В сознании словно что-то треснуло — какая-то плотина, сдерживавшая гнев, прорвалась.       — Что плохого? — выплюнул Драко, жар пробежал по шее. — Ты знаешь, на что похожа моя жизнь? Каково это — быть на проигравшей стороне войны? У меня ничего нет. Никого. Всё, что у меня было, — боль возросла в глазах, — это полёт. Квиддич. Это было единственное, что…       Её лицо исказилось в замешательстве.       — Тогда почему…       — Что, если я не смогу вернуть всё обратно? — страх был тем, что скрывалось за всем остальным. — Помфри сказала, что всего сорок три процента шансов на то, что жизнь вернётся в нормальное русло. Что, если я потрачу следующие десять лет своей жизни на попытки, и всё это будет напрасно? В чём, чёрт возьми, смысл?       Он ожидал, что она уйдёт, но Грейнджер этого не сделала. Вместо этого она посуровела.       — Значит, ты не будешь пытаться, потому что боишься потерпеть неудачу? — прошептала она.       Он почувствовал себя ужасно и даже не смог объяснить почему.       — Да что ты можешь знать? — прорычал Драко. — Ты хоть представляешь, как всё это — эта твоя терапия — чертовски утомительно? Какое это грёбаное унижение? — слёзы навернулись на глаза, и он пожалел, что не вытер их, чёрт возьми.       — Ой, плак-плак, — весь её профессионализм испарился. — Ты, бедняжка, пережил несчастный случай с возможным летальным исходом, и теперь тебе придётся немножко поработать. Ты жив! Разве ты не понимаешь, как это замечательно? Перестань барахтаться и сделай что-нибудь, чтобы изменить обстоятельства! У тебя ещё есть шанс…       Жестокий смех вырвался из его горла.       — Грёбаные сорок три процента…       — Что ж, это всё ещё шанс.       Драко снова повернул голову, зажмурившись, чтобы сдержать слёзы.       Облегчение накрыло его при звуке удаляющихся шагов. Пока Грейнджер не повернулась к нему, сжимая пальцами цепочку на шее, и не прошептала:       — Пожалуйста, просто попытайся.

***

      Он не хотел пытаться.       Но он не хотел застрять в этой постели навсегда.       Будто туман физически удерживал его, мешая что-либо сделать.       В конце концов Грейнджер перестала просить его выполнять упражнения, сказав, что до тех пор, пока он не захочет встать с этой кровати, она больше ничего не может сделать.       И всё же она продолжала приходить, хотя теперь казалось, что она использовала его больничную палату в качестве места для учёбы.              — Разве ты не должна делать это в библиотеке? — однажды он спросил её об этом.       — Ты хочешь, чтобы я ушла? — Грейнджер приподняла брови.       Драко стиснул зубы. Конечно, он не хотел, чтобы она, чёрт возьми, уходила, потому что тогда он остался бы совсем один.       — Нет, — выдавил он из себя.       В какой-то момент она начала читать учебники вслух, говоря, что так он хотя бы сможет начать навёрстывать пропущенный учебный материал.       Драко думал, пыталась ли она таким образом разозлить его, чтобы он сдался.       Зато он понял, что ему вполне нравится звук её голоса, когда она не ругается. В перерывах между главами о взмахах палочки и направлениях Грейнджер давала свои комментарии, критиковала текст и пересказывала ситуации из класса.       Гермиона Грейнджер была не просто умна — её ум был необычайным.       Однажды она захлопнула книгу, прикусив губу, и спросила:       — Почему тебе так нравится летать?       Он сглотнул.       — Что ты имеешь в виду?       — Ты сказал, что полёт — это всё, что у тебя осталось. Так что, я полагаю, тебе это должно нравиться, верно? Я думаю… Почему это так важно для тебя? — она постучала пальцами по учебнику.       Для него всё было очевидно. Полёт был подобен дыханию — одновременно простым и сложным.       Он был всем.       — Тебе нравится летать? — спросил Драко.       Грейнджер только усмехнулась.       Он изо всех сил старался не закатить глаза.       — Я не знаю, как это объяснить. — Драко думал, что она кивнёт и возобновит чтение, но вместо этого Грейнджер просто приподняла одну бровь. — Он… освобождает. Это то, что принадлежит мне, я не знаю, мне никогда не приходилось это объяснять.       Как можно выразить словами ощущение парения над облаками? Абсолютную свободу в воздухе, где все проблемы исчезали?       — Когда я лечу, я чувствую, что наконец-то могу дышать.       Её губы скривились, рука потянулась к этой цепочке.       — Тогда почему ты не пытаешься?       — Я уже говорил…       — Да, знаю. Это тяжело, я понимаю. Но у тебя есть шанс. И чем дольше ты будешь ждать, тем труднее будет…       — Почему, чёрт подери, тебя это волнует? — крикнул он, и она захлопнула рот. — Я просто грёбаная пустая трата времени, нет? Даже если я каким-то образом восстановлюсь, что тогда? В чём долбаный смысл?       В её глазах вспыхнул гнев.       — Смысл в том, что ты жив, Малфой. И ты не в Азкабане. У тебя есть шанс жить, а ты сдался, даже не попытавшись…       — Ты не знаешь, — он покачал головой, — ты не можешь знать, что я потерял! Каково это — узнать, что твоя жизнь — ложь, каково это, когда у тебя отнимают весь твой мир…       — Нет, но я потеряла многое, — с яростью произнесла она.       — Тогда ты должна меня ненавидеть. Просто оставь меня страдать…       — Почему ты такой упрямый? Почему ты не можешь просто попытаться?       Ему хотелось бы от отчаяния вскинуть руки, но Драко мог только сжать их в кулаки.       — Сорок три процента! Вот почему…       — У тебя есть чёртов шанс, Малфой. Не сосредотачивайся на каком-то условном прогнозе…       — О, ради всего святого. Прибереги свой гриффиндорский оптимизм для грёбаного Уизли…       — Я не могу, — Грейнджер прикусила язык, красные пятна поползли по её шее к щекам. — Не могу, потому что Рон мёртв.       Стало так тихо — удручающе тихо. Внезапно проклятая тень, которая всегда преследовала её, обрела имя и форму.       Как, чёрт возьми, он мог не знать? Это ведь должно было быть новостью…       — Он был проклят во время Битвы за Хогвартс. В Мунго сказали, что у него девяносто пять процентов шансов выжить. Девяносто пять процентов, — Грейнджер покачала головой, безудержно смеясь, — с ним всё было в порядке. Несколько месяцев с ним всё было в порядке. Пока его не стало.       — Я… — Драко понятия не имел, что сказать, — я не знал.       — Конечно, ты не знал, — Грейнджер вытерла непрошеную слезу со щеки. — К тому времени, когда это случилось, никто не хотел читать о запоздалых покойниках. Все думали о реформах, оптимизме и грёбаной экономике.       На миг Драко пожалел, что не может дотянуться до неё.       — Я не хочу, чтобы ты жалел меня, — она прочистила горло. — Я хочу, чтобы ты осознал, что ты жив. Помфри дала тебе сорок три процента шансов на нормальную жизнь? Ну и что? Меня не волнуют проценты. Мне важно, чтобы ты не выбросил свою чёртову жизнь на ветер, потому что я знаю, ты думаешь, что мир жесток, но я думаю, что тебе дали шанс. Так что, пожалуйста, не будь долбаным идиотом.       Она повернулась на каблуках и выбежала прежде, чем он успел ответить.

***

      Её слова крутились в голове по кругу, борясь с густым туманом и вездесущей жалостью к себе.       Драко был в ужасе. Здесь, в этой постели, всегда был шанс, что он снова взлетит.       Но в ту же секунду, как он попытается, возникнет вероятность, что он потерпит неудачу.       Он знал, это иррационально, но вся эта неопределённость сжирала его.       Грейнджер зашла на следующий день с учебником по зельеварению под мышкой и маской безразличия на лице.       — Привет, Малфой, — сказала она, садясь на своё место и осторожно открывая учебник.       Она как будто притворялась, что они не ссорились накануне, водила пальцем по странице в поисках места, на котором остановилась, и от этого беспокойство Драко только усилилось.       — Хорошо, — произнёс он наконец.       — Что? — Грейнджер моргнула, глядя на него снизу вверх.       — Я сделаю это, — выдохнул Драко, — эта… крупная терапия…       — Крупная моторика…       — Неважно, — он закатил глаза, заметив, как дёрнулась её губа. — Я попытаюсь.              И хотя желудок наполнился ужасом, Драко подумал, что, возможно, оно того стоит — хотя бы ради её загорающихся глаз.

***

      Было трудно.       Несмотря на слова поддержки от Грейнджер и её настойчивые убеждения в том, что он хорошо справляется, это казалось чертовски невозможным.       — Разве нет магического способа облегчить дело? — Драко застонал и весь потный рухнул на наколдованный стул. Он чувствовал себя совершенно не в своей тарелке.       — Травма позвоночника запуталась у магического ядра, так что любая магия запрещена.       Из раза в раз она приводила одно и то же объяснение, но он всё равно жаловался. Порой даже чересчур.       Однако жалобы её не отпугнули. Наоборот, Грейнджер казалась приятно удивлённой.       — Подумай, как далеко ты продвинулся всего за пару недель! Ты стоял на своих…       — С костылями, — уточнил он.       — Всё равно, — она засияла, её осветила надежда. — У тебя отлично получается.       Легко ей говорить.       Помимо сеансов терапии, Грейнджер заставила его пройти суровую магловскую подготовку.       Сначала Драко это дело страстно ненавидел, он мысленно проклинал маглов и их грёбаные гантели. Но в конце концов нашёл прелести в увеличении количества повторений и прибавлении веса в жиме ногами. У него появилась пища для размышлений о чём-то помимо неопределённого будущего — краткосрочная цель, которую он действительно мог достичь.       — Знаешь, — Грейнджер стояла на другом конце комнаты, настраивая ещё одно магловское приспособление, которое должно было помочь ему выздороветь, — возможно, ты сможешь вернуться в мир к Рождеству, если будешь продолжать в том же духе.       Кровь отхлынула от лица.       — Я едва могу стоять, я…       Она подняла руку.       — Не сию же секунду. Но если мы оздоровим мышцы кора и начнём приводить твою магию в форму, ты хотя бы сможешь выйти из палаты.       Мысль о том, чтобы освободиться из Больничного крыла, была одновременно волнующей и пугающей.       — Ты правда так думаешь? — тихо спросил Драко, откладывая гантель.       Всё казалось медленным и бесполезным, однако каждое движение ощущалось в каком-то смысле важным.       — Это значит, что тебе, конечно, придётся вернуться к учёбе, — Грейнджер улыбнулась и подошла к нему, протягивая эластичную ленту для комплекса упражнений на плечи.       — Готовиться к ЖАБА должно быть проще, чем это, верно? — фыркнул он.       — О, не знаю. Флитвик задал нам сегодня двадцати пяти сантиметровое эссе об этичности применения невербальных чар. Я вот думаю, что предпочла бы сделать сотню отжиманий, — поддразнила Грейнджер.              — Ты? — проворчал он, завершая последнее повторение. — Но ты любишь учиться.       Её глаз дёрнулся.       — Конечно, — она дала ему бутылку с водой, — но мне нравится теория и колдовство. Рассуждения об этических нормах увлекательны и, очевидно, важны, но… Ну, я бы предпочла отжимания.       — Думаю, я бы предпочёл эссе.       Со временем их дискуссии из поверхностного обсуждения школьной программы превратились в споры о волшебных животных (Грейнджер по-идиотски считала, что кошки превосходят сов) и других мелочах.       — Я тебе кое-что принесла, — сказала она однажды, прикусив нижнюю губу и вытащив пакет размером с книгу.       — О? — глаза Драко выпучились.       — На самом деле ничего особенного, я просто подумала, что со всей этой магловской физиотерапией тебе было бы интересно… — Грейнджер замолчала, жестом предлагая ему открыть.       — Спортивная психология? — он нахмурился, прочитав название.       — Это область магловской науки. Смысл в том, что спорт — это не только про умение играть, но и про то, как ты сам о нём думаешь. Я решила… поскольку я знаю, что ты хочешь летать… Прости, это, наверное, глупо…       — Это мило. — Драко пролистал книгу, и в животе у него разлилось тепло. Он снова посмотрел на Грейнджер, поймав её на том, что она кусает щеку. — Спасибо.       — Пожалуйста. — Она присела на край кровати, как часто делала в последние дни. — Не хочу давить, но я действительно думаю, что с таким прогрессом ты сможешь это сделать. Летать, я имею в виду.       Ему отчаянно хотелось поверить ей, но, несмотря на все его успехи, всепоглощающий страх никуда не делся. И всё же она дала ему эту книгу, это что-то значило, даже если он и не совсем понимал что.       — Почему ты… — Драко качнул головой, слова звучали неправильно. — Зачем… помогаешь мне?       Из жалости? Возможно, она заметила, что была единственной, кто навещал его. Эта мысль прожгла его кислотой.       Она пожала плечами.       — Это моя работа, я видела достаточно смертей на войне, теперь я просто хочу помогать людям.       — Хорошо, но… — медленно произнёс Драко, нахмурив брови. — Почему я? То есть… — жар прилил к щекам. — Я ничтожный человек.       Он не заслуживал чьего-то сочувствия, не говоря уже о сочувствии девушки, с которой был жесток всю свою жизнь. Это странная, извращённая карма, которую Драко не понимает.       — Ну да, ты такой, — легко сказала Грейнджер. — Но это не значит, что ты не заслуживаешь жизни.       Эти слова обрушились на него, как груда кирпичей.       Между чередующимися чувствами жалости и отвращения к себе Драко горько задавался вопросом, заслуживает ли чего-нибудь.       Более того, её простое сочувствие перевернуло его внутренности, Драко пронзил стыд. Что бы он сделал, если бы они поменялись местами? Потрудился бы проявить к ней доброту или отказался бы помочь?       Если бы его спросили на пятом курсе, заслуживает ли Гермиона Грейнджер жизни, сказал бы он «да»?       Безусловно, нет.       Обычно он пытался притвориться, что той нетерпимой версии его самого не существует, что тот мальчик был совершенно другим человеком. Но бывали моменты, особенно если Грейнджер с гордостью улыбалась ему или относилась к нему с уважением, когда всё возвращалось.       И Драко страстно желал сравнять счёт.       — Прости, — сказал он, пытаясь не обращать внимания на румянец, заливающий шею.       Её лицо вытянулось.       — За что?       — Просто, — он лениво махнул — не так давно это движение потребовало бы настоящих усилий. — За то, что был куском дерьма на протяжении всех лет в Хогвартсе. И, ты знаешь… — Драко провёл рукой по лицу.       — О, — выдохнула она, неловко ёрзая.       — Я, э-э… — слова застряли в горле. Он никогда не умел извиняться, в основном потому, что большую часть жизни верил, что никогда не ошибётся. — Да, мне нет никаких оправданий. Просто… Я знаю, что вёл себя ужасно, и мне жаль. За всё это.       — Что ж, спасибо, — Грейнджер моргнула пару раз, хватаясь за цепочку на шее и покусывая губы. — Ты… ты ещё веришь в то же самое, что и раньше? Что я… ты знаешь, — она покрутила пальцем, — все эти чистокровные разглагольствования?       — Нет, — Драко покачал головой так решительно, как только позволяла его всё ещё дрожащая шея. — Я знаю, что говорил ужасные вещи и мои извинения ничего не меняют, но, оглядываясь в прошлое, я могу сказать, что никогда по-настоящему не верил во всё это. Я думаю, мне просто было проще быть таким человеком.       Было проще. Рядом с ним были Крэбб, Гойл и Пэнси, двое гордящихся им родителей и чёткий жизненный путь.       Он никогда не видел препятствий на своём пути — до шестого курса.       Драко не понимал, насколько по-настоящему отвратительны все эти мысли, пока не оказался в тени Волан-де-Морта.       — Мне очень жаль. Правда, — он судорожно сглотнул.       — Спасибо, — тихо ответила она и осторожно накрыла его руку своей. — Я… э-э… — Грейнджер отдёрнула руку и встала, поправляя голубую мантию, — это много для меня значит.

***

      Пока Драко учился ходить, он вспоминал лето перед пятым курсом: тогда он почти каждый день пытался сделать финт Вронского.       Это было томительно и чаще всего заканчивалось тем, что он обливался потом.       Главное отличие, конечно, заключалось в том, что всю свою жизнь ходил Драко без труда.       — Почему так сложно? — выдохнул он, рухнув на стул и сморгнув пот, заливавший глаза.       — Твоё тело прошло через настоящее испытание. Мышцы и нервы заново учатся общаться друг с другом. Но ты сделал почти три шага — это настоящее достижение! — глаза Грейнджер были слишком яркими.       Он едва удержался, чтобы не закатить свои глаза.       — Да, я держался изо всех сил…       — Не разрушай то, чего ты достиг, — отчитала она его, очищая тренажёры заклинанием.       — Как скажешь, — пробубнил он.       В некоторой степени Драко признал, что Грейнджер была права: ещё месяц назад он практиковался в шевелении пальцами рук и ног, а теперь мог оставаться в вертикальном положении в течение небольшого промежутка времени.       Но на деле было болезненно и угнетающе.       — Не похоже, что я смогу выбраться отсюда к Рождеству, — взгляд Драко переместился туда, где таинственный букет сменился крошечной сверкающей ёлкой.       Грейнджер поникла.       — Мне жаль. Я правда надеялась…       — Это неважно, — отмахнулся он. — У меня в любом случае не было никаких планов.       Что за чепуха. Даже он расслышал обиду в своём тоне.       Она нахмурилась.       — Твои… друзья? Семья? — она вздрогнула, как только произнесла эти слова. — Прости… я не должна была совать нос…       Драко не смог сдержать смех.       — О, не переживай за меня, — его улыбка исчезла. — Я, э-э… Мать во Франции. Справедливости ради, она обращалась в Министерство с просьбой разрешить ей вернуться в страну, чтобы повидаться со мной, но, ты знаешь…       Изгнание взамен свободе. К сожалению, её единственное доброе дело в конце войны не полностью компенсировало совершённые за много лет ошибки.       — Почему ты ничего не сказал? — Грейнджер выглядела по-настоящему расстроенной.       Почесав шею, Драко пожал плечами.       — В этом не было никакого смысла. Кроме того, мне нравится думать, что всё это моя карма. Как только всё закончится, всё будет гладко, — он правда хотел пошутить, но Грейнджер просто задумчиво посмотрела на него, прикусив щёку.       — Ну, я буду здесь на каникулах, — она слегка улыбнулась, хотя висящая над ней тень потемнела.       — Гермиона Грейнджер застряла в Хогвартсе на Рождество? — он вопросительно поднял брови.       Она потеребила волосы.       — Мои родители… Это долгая история, но они не совсем рядом. И я… я знаю, что должна пойти к Уизли. Что, даже если Рона больше нет, они всё равно моя семья. Но… не знаю, как это объяснить. Мысль о том, чтобы находиться среди людей и праздновать, просто кажется странной. Возможно, в следующем году. Но я думаю, что лучше остаться здесь и заняться учёбой.       Это было ужасно удручающе и, насколько Драко мог судить, совершенно несправедливо. В конце концов, она выиграла — разве у неё не должно быть возможности отпраздновать?       — Ну, ты знаешь, где я буду, — ухмыльнулся он.       Грейнджер закатила глаза, позволив полуулыбке тронуть её губы при выходе из палаты.

***

      Всё изменилось.       Сразу после Нового года — пасмурный, бесснежный, до боли обычный день.       Только это было совсем не так.       — Драко, — прошептала Грейнджер, широко раскрыв глаза, как будто боялась, что сглазит его и он упадёт.       Но он не упал.       Он сделал шаг и изо всех сил схватился за перекладину, бешено ухмыляясь, а затем развернулся и посмотрел на те три метра, которые ему удалось пройти самостоятельно.       Невозможно. Меньше двух месяцев назад Драко был прикован к постели, уверенный, что больше никогда не сможет ходить.       Конечно же, она всегда знала.       Всё, что он сделал в жизни — все его хорошие оценки, чёрт возьми, даже каждая квиддичная победа, — почему-то теперь казалось чем-то большим.       Возможно потому, что он был так уверен в неудаче, или потому, что он сделал это сам…       Ну, не совсем сам. Но без отца и матери, шепчущихся за кулисами его жизни.       Он сделал это.       Ошеломляюще. Драко чуть не рухнул от тяжести осознания, от тяжести в груди, когда задумался о том, что это значит.       Он мог ходить.       Непрошеные слёзы потекли по щекам, и Драко опустился коленями на пол, пряча голову между ног и пытаясь дышать.       Словно все эмоции, которые он пытался подавить, решили вырваться из него одновременно.       Годы сожалений и тревог пронеслись через него. То, как он молчаливо сидел на собраниях Пожирателей Смерти, пока страх бежал по спине. Издевательства над школьниками, которые не осмеливались соответствовать идеалам представления Люциуса Малфоя о ведьмах и волшебниках.       Всё это промелькнуло у него в голове, фрагмент за фрагментом. Ярость, ужас — страх, который он маскировал ненавистью.       Очищение. Драко свернулся калачиком на коврике и наконец почувствовал всё.       — Эй, — мягкий голос Грейнджер проник сквозь какофонию звуков в его разуме, она начала выводить круги на его спине. — Ты сделал нечто потрясающее.       Драко понятия не имел, как долго шёл к своему исцелению, но когда наконец пришёл, то почувствовал себя настолько свободным, насколько никогда не смог бы выразить словами.       — Извини, — пробормотал он, вытирая лицо. Едва ли у него были силы думать, насколько нелепо он выглядит.       — Это совершенно нормально — проявлять эмоции, — заверила его Грейнджер, помогая ему подняться и сесть на стул. Она продолжала пристально смотреть на него, прикусывая губу. Её глаза блестели.       Прошло слишком много секунд, и Драко почувствовал себя неловко.       — Что?       — Я просто… Я всегда знала, что ты сможешь… но всё же… увидеть это… — она покачала головой, обрывая себя.       — Никогда не думал, что доживу до того дня, когда ты лишишься дара речи, — съязвил он.       — Заткнись, — она легонько шлёпнула Драко по плечу, игнорируя его наигранное оскорбление. — Я просто очень горжусь тобой, вот и всё.       Тепло разлилось внутри, а в горле пересохло, пока он пытался сформулировать ответ.       Но прежде чем у Драко появилась такая возможность, Грейнджер наклонилась и притянула его к себе, крепко сжимая в объятиях.       — Спасибо, — выдавил он, сжав её в ответ. По щекам потекла новая волна слёз. — Не знаю, что бы я без тебя делал.       Когда она отстранилась, её глаза были покрасневшими.       — Была рада помочь.