Подростковые драмы

— У тебя там кто-то есть, да? Даня даже не сразу понимает, к чему этот вопрос, откуда такой вывод и чем он дал повод в себе усомниться. Потом доходит — и он едва ли не смеется, еле сдерживается, закусывая губу. Нежно проводит рукой по ее волосам. Ну невозможная же женщина! Хочется ее сфотографировать, а потом зацеловать — до того она хорошенькая, умилительно-разъяренная в своей праведной ревности. — Анечка, ты нигде не перегрелась? — ласково спрашивает мужчина. — Вроде как на дворе не лето, голову напечь не могло… Она смотрит убийственно, так, словно это была последняя шутка в его жизни. Он уже по глазам видит — верит ему безоговорочно, просто в сиюминутной ревности логики зачастую плюс-минус ноль. А теперь поздно, отступать и признаваться в своей глупости ей совсем не хочется, вот, остается только в гляделки с ним играть. — Ты меня не пускаешь, — наконец, обиженно резюмирует девушка. Дане снова хочется улыбнуться. Как же быстро это все происходит: заявление права на собственность. Вот, вроде, вместе два месяца — а уже то машину планирует продать, то считает его номер в равной степени и своим тоже. Толстовка вообще уплыла в загребущие маленькие руки еще до начала отношений. Что касается права на него самого, его Аня сто лет назад заявила — в самом начале совместной работы. Алинка тогда только-только перешла в их группу — и тут же ей было сказано как-то между делом: «Это Даниил Маркович, мой тренер». Тогда его приятно грело слово «тренер», особенно когда рядом с этим определением не маячила Этери. Сейчас почему-то больше местоимение вспоминается: мой. Вот так, зная его едва ли больше трех месяцев, маленькая Щербакова раз и навсегда определила положение вещей. Он себя и чувствовал постоянно именно в такой принадлежности — её. Вглядываясь сейчас в обиженно вздернутую нижнюю губу, хочется одного только — скрыться за дверью и целовать ее. В сложившийся гармошкой хмурый лоб. В шею, в единственную пульсирующую жилку на ней, в пушистые волосы возле ямочки на затылке. В ключицы, нежно-хрупко выглядывающие из-под тонкого светло-серого лонгслива в рубчик. В запястья, утонувшие немного в волнистых рукавах. Настолько тонкие у нее предплечья, что кофта, предполагающаяся обтягивающей, безвольно висит. Чего греха таить — он целовал бы всю. Если он — ее, то она, бесспорно, его. И так сложно сейчас сказать «нет», особенно, когда она сама готова влиться в объятия. Но завтра старт. — А мы о чем с тобой договорились, напомни? — Что я ночую у себя, — закатывает глаза и отмахивается, как от надоедливой мухи, — Ладно, ясно все… И как будто бы кажется на секунду, что это непохоже на какую-то бытовую обидку, которая пройдет через пять минут. Словно в этих ссутулившихся хрупких плечиках есть невысказанное что-то, словно кожей чувствуется, что она неспокойна и пришла не просто так — не могла не прийти. Раньше даже, чем успевает подумать — тянет ее в кольцо своих рук, прячется лицом в волосы. — Анют, ну ты чего? — растерянным шепотом, — Я же как лучше для тебя хочу. Видимо, говорит что-то не то, потому что она вся напрягается в руках, отстраняется, — ВСЕ, блин, знают, как мне лучше! — и голос опасно звенит в коридоре. Даня прижимает палец к губам — тише. Аня осекается и продолжает шепотом — но все равно есть ощущение, что кричит, — Ты знаешь, мама знает, даже Майя, блин, знает! Я одна тупая и ни на что не годная. — Вау, — только и может сказать Даниил. Неожиданно сдетонировала. Бывает. — Спокойной ночи, — хмурится она и пытается выкрутиться из крепко сжавшихся на плечах рук, — Ты хотел, чтобы я ушла, я ухожу, что нужно еще? — Пойдем ко мне, — сдается мужчина. — Не надо мне одолжения делать, — оскорбляется Аня. — Сделай МНЕ одолжение тогда, зайди, пожалуйста. И, раньше, чем она продолжит эту опасную перепалку в коридоре, он приподнимает девушку, обхватив под ягодицами и заносит в приоткрытую дверь, захлопывая ее и подпирая спиной. Только после этого отпускает. На плечах наверняка останутся ранки от яростно вцепившихся маленьких пальчиков. Она бросает второй за сегодня убийственный взгляд и, не оглядываясь, уходит вглубь номера, сбрасывает с ног тапки, да с такой силой, что один отлетает в противоположный угол комнаты. Аня забирается на кровать и сразу накрывается одеялом, обнимая подушку. Вот и кровать присвоена, причем, именно та половина, на которой он планировал спать. Если бы не было так тревожно — засмеялся бы обязательно. — Что с тобой, солнышко? — он присаживается на край постели и запускает ладонь в ее волосы, рассеянно пропуская их между пальцами, — Ничего не хочешь мне рассказать? Аня напоминает сжавшийся комок нервов. Словно подменили ее — всего лишь за час, который она провела, кстати, разговаривая по телефону. — Ты читала, да? — ему это кажется самым простым и логичным объяснением. Сразу же накатывает чувство вины: не надо было давать ей телефон. Или дать и не отпускать говорить одну. Следить. Не дожидаясь ответа, — Зачем, Ань? — Да не читала я! — девушка дергается, его пальцы слишком сильно оттягивают волосы у корней, — Ай! Да не трогай меня уже! — Прости, — он убирает руку. Теперь совсем как-то по-чужому. — Как будто я без этих новостей не знаю, что там пишут. А ты их читал зачем-то, что узнать хотел? Прогнозы на меня? — ядовито давит она, сверкая глазами из-под одеяла. Ее несет взрывной волной — дальше, дальше, дальше. Словно струну какую-то задели и всколыхнули воздух. Продольные волны. Продольные волны не распространяются в вакууме. Лечь рядом. Влезть под одеяло — и обнять, плотно, в касание. Оплести руками и ногами, уткнуть в свое плечо. Не оставить ей никакого пространства, кроме себя: тела, дыхания, запаха, голоса. Не оставить себе ничего, кроме нее. Тоненькие всхлипы. От ее слез всегда очень больно. — Ну, чем тебе помочь? — тихо и отчаянно спрашивает мужчина, — Нельзя же так, родная. Расскажи, что тебя так тревожит? — Ничего, — эхом отзывается Аня и так ежится, словно от боли. — Болит что-то? — тут же предполагает Даниил, и, связав друг с другом боль и крайне неустойчивое эмоциональное состояние, аккуратно спрашивает, — Месячные когда у тебя? — Конечно, других причин же не бывает, — язвительно отвечает девушка, беззастенчиво вытирая лицо об его футболку. Он вздыхает: — Это игра у нас такая новая, да? Я пытаюсь помочь, а в ответ меня посылают. — Сюрприз: я не всегда милая и хорошая, — бурчит она в ответ. — Думаешь, для меня это сюрприз? — невольно улыбается Даня. — Нет? — Нет, конечно. — Я устала думать, — наконец, хоть какое-то объяснение всего происходящего. — О чем? — Ни о чем. Просто, устала. Без контекста. — Хочешь массаж? — предлагает он после коротких раздумий. — Мне раздеться? — Как сама посчитаешь нужным. Она садится на кровати и, расстегнув ворот кофты, поднимает руки вверх. Короткое движение вверх по ребрам — он помогает снять. Нервно сглатывает, когда взгляд останавливается на груди. Серое тонкое кружево обрамляет темно-розовые ареолы сосков, упрямо торчащих через ткань. Кажется, стоит протянуть руку — и упадешь в бесконечные ласки, как в густой сладкий туман. — Ложись, — с трудом оторвавшись, хриплым голосом. Аня укладывается на живот, положив голову на предплечья. Даня расстегивает застежку лифчика и спускает лямки с плеч. Не удерживается и целует выступающий позвонок на шее, и следом сразу — между лопаток. Мурашки, побежавшие по обнаженной спине, завораживают. Он ловит их горячими руками, плотно вжимаясь ладонями в кожу. Разминает напряженные плечи под тихое возмущенное шипение девушки. Спускается к ребрам и гладит их легкими движениями. Шепчет ей всякие нежности, которые сами собой приходят в голову. Много раз говорит, что любит. Она засыпает, смешно приоткрыв рот и поджав под себя ноги. Девять вечера. Детское время. Ему самому не спится. Вселенная словно подслушивает эти мысли — телефон вибрирует. Звонит почему-то Анина мама. Даня быстро ретируется на балкон и еле успевает ответить: — Привет, Юль! Что-то случилось? — У вас там все в порядке? — у женщины обеспокоенный голос, — Как тренировки прошли? Чувство, что Аня что-то ему недоговаривает, уже притупившееся было, накрывает его новой волной. — А Аня разве не звонила? — осторожно уточняет мужчина, — Я давал телефон. — Нет-нет, звонила, не волнуйся, — быстро отвечает Юлия, — Но показалась встревоженной и очень странной. Я переживаю, все-таки завтра… Блин, да все переживают. — На тренировках все было хорошо. После ужина тоже, — он старается не спешить с расспросами и не показывать свою чрезмерную заинтересованность, — Давай-ка поподробнее, это мне ее завтра на прокат выводить. — Дань, ты только Ане не передавай мои слова, как в прошлый раз, — предупреждает его собеседница, — Она и так не очень-то много мне доверяет. — Извини, больше не повторится, — заверяет Даниил, мысленно проклиная Аню, видимо, замкнувшую этот круговорот информации. — Вопросы странные задавала… Что-то вроде, что хуже — соврать близкому человеку или сказать правду, но подставить свою подругу. Контекста не знаю. Ты не в курсе случайно? Почему-то ему кажется, что близкий человек — это он. О ком еще Аня могла так переживать? О чем собиралась соврать? Успела ли это сделать? Если да, то о чем? Мысли несутся одна за другой, перегоняя друг друга. — Да мне разве расскажут, — вздыхает он, — У них тут свои подростковые драмы, Юль. Да, именно. Вот так это называется — подростковые драмы. А он, тридцатилетний мужик, в них вертится — спасибо, Анечка. — Ты, может, зайди к ней, — просит мать, — Не могу, сердце не на месте. — Зайду, уложу наших девочек, как маленьких. Посижу у них, пока не заснут. Не переживай, — Даня старается врать как можно убедительнее — лишь бы успокоить ее. — Как думаешь, может, она влюбилась? — задумчиво спрашивает Юлия. — Возможно. Возраст такой, — улыбается мужчина. Влюбилась. Еще как. Одни проблемы от этой любви. Он возвращается в комнату. Аня безмятежно спит, обнимая ногами одеяло. — Анечка, — тихо зовет он. В ответ — сонное бормотание: — Не пойду я никуда. Не выгонять же теперь. Жалко. Да и не заснет потом, не дай Бог, тогда завтра совсем можно на лед не выходить. Будильник на половину пятого. — Ты холодный, — ворчит Аня, но все-таки тепло и сладко жмется, устраиваясь у него на плече.