Про счастливых верблюдов, любимые толстовки, неожиданные тревоги и бессмысленные сожаления

Ане кажется, что они никогда еще не были ближе, чем в это дождливое ноябрьское утро. В этой раскрытой тайне, с которой содрали тщательно припечатанный телесный пластырь — да, не так ювелирно, не так правильно, как хотелось бы, но все-таки это — облегчение. Словно несла на себе огромный, неподъемный груз, и так привыкла к нему, что перестала даже чувствовать. Так, наверное, верблюды в пустыне живут. Постоянно чем-то навьюченные. Она сегодня — свободный и очень счастливый верблюд. Доедает свою гранолу, требует у мамы сладкий яблочный сок — пусть. Сегодня можно. Мама подрезает стебельки пионов и роз, нахваливает цветы — потому что они и правда очень красивые. Обе смеются над Даней, и Аня наконец-то может не прятать его за чопорным, сухим Даниилом Марковичем и говорить о нем так много, как хочется. А хочется постоянно. Мама неодобрительно качает головой, когда она рассказывает ей про свои ревнивые фокусы и говорит, что так нельзя. Аня уже и сама знает, что нельзя. Мама тактично молчит, слушая про Юки и про Данину квартиру. Не спрашивает, что она вообще там делала. Аня очень ей за это благодарна, потому что было бы неловко о таких вещах рассказывать. Один только ужасный, стремный вопрос мать все-таки задает: — Анечка, вы предохраняетесь? И дочери приходится, краснея и смущаясь, объяснять, что ничего еще не было. Мама как будто бы выдыхает и просит ее — на будущее — не заниматься сексом без защиты и тщательно следить за циклом. И сказать ей. Ага, сейчас. Сразу позвонить: «Мам, я потеряла девственность, но не волнуйся, в презервативе» — так, что ли? Но Аня такая счастливая, что готова пообещать все на свете. Даже откровенный бред. На всякий случай она все-таки переводит тему с неловкого и стыдного: — Представляешь, мам, в такую погоду собрался везти мне флешку, ну, с музыкой для тренировки. Я говорю, что могу просто все скачать. А он все равно приехал, с цветами. Правда, весь промок, — она мечтательно улыбается, и мама смеется, шутливо укоряет: — Человек тебе — цветы, а ты его — в подъезд. — Ну, мам… — Аня смущается, краснеет, потому что правда как-то неправильно вышло. — Ну что — мам? — не унимается Юлия, — Я разве так тебя воспитывала, так учила гостей принимать? — Ему было бы неловко. Да и мне… — вздыхает девушка и клятвенно заверяет, — В следующий раз обязательно позову. Только папа… Папа еще не знает. Конечно, все равно легче от мысли, что мама на ее стороне — потому что родители всегда как-то договаривались между собой сами и сейчас, наверное, она сможет как-нибудь на папу повлиять… С ним сложнее, у него же сначала эмоции, и только потом — рациональное мышление, аргументация и прочие атрибуты здравого смысла. Аня почти уверена, что первое, что он сделает — придет в бешенство. — Давай-ка следующий раз будет сегодня вечером, — предлагает мать, — Наш папа улетает в командировку, так что… А я поговорю с Даней. — О чем? — тут же пугается Аня, — Только не надо про секс, мам. Я со стыда сгорю. В принципе она опять уже вся зарделась. Господи, кто только придумал говорить о таких вещах с родителями? Откуда вообще мама-то знает о всяких непристойных занятиях… Аня краснеет еще больше, потому что вдруг понимает, откуда. Не аист же ее принес, в самом деле. Нет, она, разумеется, давно знала — что не аист, но с появлением личного опыта эту мысль еще разок придется переварить. Или просто постараться о ней забыть. — Про секс вы сами разговаривайте, это как-нибудь без меня, — смеется мать. Она что, только что пошло пошутила?! — А я, как приличная мама, побеседую с твоим молодым человеком и уточню, какие у него намерения. Аня, видимо, выглядит настолько несчастной и пристыженной, что мама, сжалившись, убавляет градус стеба в разговоре: — Ань, ну надо же вам как-то разобраться с этой непростой ситуацией? Вот я и спрошу, как твой Даня планирует из нее выпутываться. И планирует ли вообще, или так… — Юлия неопределенно-нервно машет рукой. Ее собеседницу это, разумеется, возмущает до глубины души: — Конечно, он планирует! Не надо додумывать плохое! Она снова смотрит на мать настороженно, даже испуганно. Ну, как она так может думать про Даню? — Если бы я додумывала, Анюта, у нас этого разговора вообще не было бы, — как-то обиженно возражает мама, — Ну, что ты опять расстроилась? Она бы и рада не расстраиваться, но губы сами собой сжимаются в тонкую ниточку, и внутри что-то счастливое тухнет, и появившаяся было легкость снова сменяется свинцовой тяжестью и чем-то еще странным, болезненным, одной маленькой глупой мыслишкой, которую она боится даже думать. Почему, действительно, они с Даней об этом никогда не говорили, не строили никаких планов? Почему будущее до сих пор подернуто серой дымкой «потом»? Может, ему и правда это не нужно? Сколько бы это длилось? Сначала «до Олимпиады», потом — «до восемнадцати», потом, может, «пока не уйдешь из большого спорта»? — Анюта, — тихо зовет мама, приобнимая ее за плечи и осторожно целуя в макушку, — По-моему, сейчас додумывать начинаешь ты. Я дам тебе один совет, хорошо? Аня согласно кивает, жмурясь, стараясь выбросить из головы тревожные мысли. — Если тебя что-то волнует, нужно об этом поговорить. Не со мной, а с ним. Если есть какие-то ожидания или проблемы, он должен о них знать. Даня, конечно, очень проницательный, внимательный к тебе, но далеко не телепат. А ты сейчас додумаешь, расстроишься, разочаруешься, кучу негативных эмоций проживешь — а может, зря? Может, он тебя сразу возьмет — и успокоит? — Надо ехать на тренировку. А то если я прогуляю, Даню уже ничем не успокоишь, — смеется Аня, но все-таки несколько минут еще не отпускает мать. С ней спокойно и очень просто, потому что у мамы всегда есть ответ на любой вопрос и совет к любой ситуации. Ей бы очень хотелось когда-нибудь, хоть на капельку, на самую малость, быть на нее похожей. А сейчас она снова напоминает себе свободного и очень счастливого верблюда. *** Плохое всегда случается внезапно, в тот день и час, когда меньше обычного ждешь от жизни какого-нибудь очередного подвоха. Утро же было самое светлое, радостно-влюбленное, и от Ани Даниил уехал таким — мокрым, конечно, зато зацелованным, беззаботным, в толстовке, которая насквозь пропиталась ее запахом. Не духами даже, а чем-то родным, неуловимым. То ли стиральный порошок, которым пахли все ее вещи, то ли шампунь — да, капюшон, определенно, пах ее волосами. Их он тоже в нем откопал, парочку длинных и темных волосков. Аня-Аня. Аня посадила какое-то пятнышко на рукаве, и он, честное слово, как дурак последний, любовно пялился на него, пока вел машину к телестудии. Закастомила, получается. Вот, и давай ей после этого свои вещи! Испортит, как пить дать, а Даня даже разозлиться на нее толком не сможет. Да и как на нее злиться, если от этого сладкого, как дурман, запаха, хочется разве что глаза прикрыть ненадолго и просто подышать. Жаль, что обмен одеждой в обратную сторону не работает, потому что он бы тоже что-нибудь с огромным удовольствием у Ани упер. Сашка Гришин, наверное, думает, что он под кайфом — потому что счастье просто так не спрячешь с лица. Добавляет антуража еще лохматая голова, на которую Даня постоянно пытается натянуть капюшон и зонтик с мишками, с которым он заявился в студию. Аня, конечно, маленькая и противная коза — что, не могла найти что-нибудь мужское там, черное, серое, да хоть розовое, но без медведей хотя бы? — Что, чемпионки твои одаривают? — смеется его сегодняшний коллега по эфиру. Даня сначала не понимает вопрос — ну, медведи и медведи, не одна же Анька по ним тащится? Мало ли кто мог подарить такое и мало ли почему он с этим подарком приперся на Первый канал? Гришин кивает ему на раскрытый сохнущий зонт, а там прямо черным по белому, вернее, белым по медведю, красуется ее огромный автограф. Ну, конечно. Опять фанатские подарочки! Другого у нее вообще, похоже, не водится. — Так получилось, что взял во временное пользование, — как можно беззаботнее отмахивается Даниил, — Дождешься от них подарков! — Ну да, ну да, — Саша хитро улыбается, но больше ничего не говорит. Разумеется, что-то уже себе придумал. Даня очень надеется, что коллега просто записал его в число оголтелых Аниных фанатиков. Разумеется, его не просто комментировать пригласили, а с определенной целью — утолить народный информационный голод. Даня распинается, как у них все хорошо, осторожно уходит от вопросов про Сашу — о чем говорить, если еще неделю минимум ей на лед путь заказан? Получается, вроде, в рабочем режиме, то есть туманно, без лишних подробностей. Потом начинаются прокаты — в основном скука смертная, еще и материться нельзя. Вообще тотальная несправедливость: позвали тренера спокойно смотреть, как кто-то тройные в степ-аут прыгает и дорожку валит аж до первого уровня. Он еще и говорить должен что-то нормальное по этому поводу. Интересно, они реально думают, что тренер со спортсменами в таких же выражениях общается? За Дашу тревоги совсем никакой — если сделает, как умеет, то получит свою первую золотую международную медаль. Из реальных (а не выдуманных СМИ) соперниц, пожалуй, только японка Сакамото, но тут он надеется на прецедент: Дашку на первом этапе выше оценили, значит, и на втором при прочих равных ей отдадут предпочтение. За своим безоблачным спокойствием и болтовней с Гришиным на разминке Даниил даже не сразу понимает, что что-то пошло не так. Вроде, видит ее — ковыляющую к бортику, но никак не может осознать, что это его спортсменка. А потом еле собирает слова во внятные предложения, потому что молчать — это же, блин, бессердечно! Он же должен на всю страну протранслировать свои переживания! И Саша больно бьет локтем в бок — говори уже что-нибудь, комментируй! На самом деле, он должен там быть. Или на тренировке, где сейчас целая группа его ждет. Дашу уносят на руках, а седьмой стартовый номер, кореянка Лим, бестолково мечется по льду, и ему хочется на нее орать — ну понятно же, что она сейчас будет катать, ну размялась бы, ну собралась, что на тренера-то глаза лупить?! Гришин предусмотрительно выключает микрофон. — Соберись, Даня. Это профессия. Надо дотерпеть до конца. Даня бормочет что-то в ответ, что у него, вообще-то, другая профессия. И там дети ждут. В голову лезут совершенно жуткие мысли. Что там уже тоже кто-нибудь неудачно упал. Что им стоит, если Аня даже без льда умудряется то руку, то палец, то синяки какие-то непонятные — в косяки дверные иной раз без приключений вписаться не может! Он выдерживает. И четыре проката, и вопросы в конце — тупые вопросы. Были ли предпосылки по Дашиной травме? Врет, что не было. Хотя нога эта у нее проблемная, но кто вообще до такого уровня доходит здоровым? И они-то что могут сделать? Запретить? Она бы выползла на этот лед даже без ноги. Особенно, зная, что Саши на этапе не будет — потому что это, может, ее первое и последнее взрослое золото, кто из девчонок тут будет всерьез относиться к боли? Еле домучив этот эфир, он почти бегом покидает студию. На улице вспоминает про зонт, возвращается, криво усмехается в ответ на очередную шутку Гришина. В машине первым делом отправляет два сообщения. Этери: «Как Даша?» И Ане: «С тобой все в порядке?» Ни та, ни другая, разумеется, ответить сию секунду не могут. Работают. Обе там, где и должны быть. Вести машину в таком состоянии опасно, к тому же, дождь, как зарядил с утра, так и льет, плохая видимость, скользко. Или сидеть, успокаиваться, или бросать все и ехать на такси. Но спокойствие придет только тогда, когда он увидит Аню с целыми конечностями, на льду, когда обнимет ее потом где-нибудь незаметно, может, в раздевалку зайдет к ним — хер с этой Косторной, все равно уже обо всем знает и смотрит на него постоянно с ухмылочкой. Так что Даня вызывает себе Убер, и, пока ждет такси, с головой прячется в его-Анину толстовку. Сладкий запах обволакивает и уносит с собой все тревоги и сожаления.