Поиски

— Я сейчас к вам приеду, — сразу решает он. — Подожди! — возражает Юля, — Может, она к тебе едет сейчас? — А куда еще ей ехать! — гремит издалека голос Стаса, — Как не к этому! — Не поедет она ко мне, — скрепя сердце, признается Даня, — Я тоже ее обидел. Я ее знаю, Юль. Точно нет. — Дурак, дурак, идиот бездарный! — клянет он сам себя. Выскочил из дома в пальто поверх домашних треников и растянутого худи. Никакой спешки нет, а торопится, как на пожар. Честно говоря, он сам не понимает, зачем. Он слишком хорошо знает Аню. Она сейчас не возьмёт трубку. И домой, и к нему не вернется, пока сама не захочет. И все равно, звонит ей, обрывает линию, пишет в мессенджер отчаянное: «Где ты?». Так глупо и так по-человечески естественно. — Бездарь, блять! — повторяет, глядя на самого себя в лобовое зеркало автомобиля. Спешил, не оделся даже прилично, а теперь никак не решается поехать. Руки трясутся и голова пухнет от беспокойства, вины и предположений, куда она могла поехать, кому довериться. Зная Аню — никому. Она слишком умна, чтобы прятаться у подружек. От этой мысли только хуже, потому что воображение исправно рисует ему ужасные картинки: Аня мерзнет. Мыкается по круглосуточным кафе. Юля сказала, что ее пуховик и обувь на месте. Значит, хрен пойми как оделась, и в этом, по такой погоде… Зачем психанул? Зачем давил? Зачем впаривал свою помощь, чуть ли не душевнобольной обозвал? Повел себя так, словно она — ребенок неразумный. У нее должен быть выбор. Можно направить, но не вести. Можно предложить помощь, но не причинить добро. Даже если она что-то делает неправильно, ошибается. Даже если рискует. Даже если ходит по грани. Его мама поддерживала отца в далеко не лучшем решении. Даня злился на них обоих тогда: на папу, который, казалось, вёл себя эгоистично, отказавшись от лечения, на маму, которая, после долгих уговоров, смирилась. Сказал ей в сердцах: — Какая-то неправильная у тебя любовь! — Я уважаю его выбор, — ответила мать, — Мне больно, но я ничего не могу сделать без его согласия. Он стремился к этому в отношениях с Аней. Старался. Взращивал доверие, уважение, равенство — и ради чего? Он ранил ее, когда просто ушёл сегодня. Нужно было встать за нее стеной. Высказал своё мнение — хорошо, но дальше… Он едет, с трудом концентрируется на дороге, превышает скорость, с визгом тормозит на светофорах. Ее уход — протест против неуважения. Отчаянный крик. Она знает, что захотят — найдут. Просто пытается что-то им сказать этим, возможно, наказать… Да, можно сказать, что это по-детски, что так проблемы не решаются. Но, задавая самому себе вопрос: «А что еще она могла сделать?» — Даня не находит ответа. Время поджимало, не до взрослых разговоров было, это долго, к тому же, не всегда эффективно. Аня не могла рисковать своей карьерой. Слишком многое было на кону. А он, получается, бросил любимую в беде, обиделся, понимаете ли. Дурак! Дома у Щербаковых бедлам. Большую часть суеты наводит отец семейства, который разве что волосы на голове не рвет. Только бороду нервно щипает, старик, мать его, Хоттабыч! Все люди как люди, сидят на диване в гостиной с постными лицами, делают вид, что думают, а он то на ноги вскочит, то снова сядет, то вздохнет, то цокнет… — Я вообще не понимаю, какая муха ее покусала! Была нормальная, хорошая девочка, а тут — иди в жопу, папа, ушла из дома… — Не была она никогда хорошей девочкой, — возражает Даня, — Просто твое воспитание не шло вразрез с ее принципами и планами на жизнь. — Можешь перестать умничать? — раздражается Стас, — Эксперт нашёлся! — А то я ее не знаю, ага. Что вы там ей наговорили, что она ушла?! — А ты что ей наговорил, что она ушла не к тебе? Обычно бы в подобный спор вклинилась Юля, но сейчас она сидит на уголке дивана, потерянная и несобранная, и, кажется, ей дела нет до этой перепалки. Она, конечно, слишком много на себя берет, когда во всех бедах детей винит одну лишь себя. Все мамы, наверное, такие. Зато младшая, о которой Даня забыл настолько, что даже не поздоровался с ней, когда пришел, вдруг резко обрывает их бессмысленную перепалку: — Давайте Аню, может, искать, а не крайних назначать? Не приходило в голову? Отец, кажется, тоже вспоминает о Янке только сейчас: — Тебе она что-то сказала? — переключается он, — Дай-ка телефон! — Ага, щас! — протестует мелкая, — Это вторжение в личное пространство! — Яночка, если ты что-то знаешь, то поделись, пожалуйста, — уставшим голосом просит мать. — Я знаю, что вы ей выбора не оставили. Как и мне, кстати! А куда она ушла — Бог ее знает, как по мне, лучше нахрен подальше от такой родни! — Яна! — по инерции реагирует на грубость Юля. — И это ты нас только что упрекала, что мы плохо Аню ищем? — поддевает мелкую Даня. Янка забавная, как все девчонки в ее возрасте. Заносчивая, немного стеснительная, в открытом протесте против родителей. Видно, что ее отношение к Аниному побегу противоречивое: с одной стороны, выдавать сестру она не стала бы, если б что-то вообще знала, с другой — она очень беспокоится за нее, хоть и пытается бравировать. — Я просто спать хочу! — с напускной небрежностью парирует Янка, — А вы пока не найдёте свою принчипессу, так и будете тут орать! — Все! — подскакивает на ноги Стас. Услышав, что младшая помогать не собирается, он снова теряет к ней всяческий интерес, — Я звоню в полицию! Волонтерам! При всем волнении за Аню, идея выводить поиски на массовый уровень кажется Дане очень, очень плохой. Информация обязательно просочится куда не надо: в прессу и социальные сети, будет много ненужного шума, Аня окажется в центре скандала, а ей и без того хватает давления со стороны общественности. Не хватало еще, чтобы и ей припоминали: «Перед отборочным чемпионатом России спортсменку пришлось буквально ловить в полях». Алинке, вон, с легкой подачи Этери досталось сполна — а ее, между прочим, никто с собаками не искал. — Стас, подожди, — Юля делает над собой небольшое усилие, чтобы голос звучал громче и увереннее, — Это большие репутационные риски. Шумиха будет. Мы знаем, что ее не похитили, не украли, она ушла сама… — От этого будто легче! — гремит отец, — Ребёнок один, в ночи! Мало ли что случится! Может, уже телефон посеяла, может, кто-то заметил, что девочка одна и очень грустная, мало ли уродов! Убьют и изнасилуют… — Папа! — окрикивает его Янка. Юля беззвучно плачет, обхватив голову руками. — Юль, ну, что ты в самом деле… — растерянно роняет Стас и спешит успокоить жену в своих объятьях. Янка лезет обниматься к ним. Даня чувствует себя лишним. Чтобы хоть чем-то себя занять, он снова набирает Аню. — Вот! Звонок сбросила сразу! Телефон точно не потеряла! — как можно бодрее объявляет мужчина. — Или это… — снова пытается всех запугать отец. — Папа, да хватит уже! — Нет, правда, надо заявить… — вдруг соглашается с ним Юля, — Сколько часов назад она ушла, говоришь? Янка пожимает плечами: — Часа три. — И ты ни слова! А если бы мама не пошла проверить вас перед сном! — возмущается Стас. Ему очень хочется считать виноватыми всех, кроме себя. — А что я? Если бы не она, то я бы сбежала! — Час от часу не легче! — А я что сделаю, если вы с ума сошли со своей Анечкой! — Тише, ну! — перекрикивает их мать, — От ваших оров скоро к нам полиция поедет. Я собираюсь звонить. Сядьте и заткнитесь оба! Даня давно уяснил для себя — помощь приходит оттуда, откуда ее никак не ждешь и именно в тот момент, когда, кажется, все катится в тартарары. Еще пара минут — и Аню бы искали всей Москвой. Но именно в ту секунду, когда Юля произносит в трубку звенящим голосом: «Здравствуйте, у нас пропал ребенок» — именно тогда-то ему прилетает сообщение: Алинка: Привет! Случайно, не знаешь номер мамы Ани Щербаковой? — Подожди, Юль! — окликает он, — Положи трубку! — Написала? Нашлась? — Стас, кажется, готов вырвать из его рук телефон. Даня уворачивается и набирает дрожащими руками ответ. Даниил Маркович: Случайно, знаю! Ее тут все ищут, с ног сбились! Она у тебя? Я все передам! Алинка: ну ты в курсе что там случилось да? Даниил Маркович: знаю во всех подробностях Даниил Маркович: что родителям-то передать? Алинка: Да, Аня просит передать, что останется ночевать у меня. Алинка: ну если честно, она ничего не просила и не знает, что я хочу связаться с родителями Алинка: Просто передай им, что с ней все в порядке, жива, здорова Алинка: и как-то постарайся убедить не вламываться в мой дом Алинка: думаю ничего страшного в том, что она тут переночует и успокоится, нет — Она в гостях у Алины, — с непонятной гордостью и радостью объявляет он, — Алина только что сообщила! И сразу печатает: Даниил Маркович: Алинка, спасибо, золотой ты человек! — Ну, слава Богу! — вырывается вздох облегчения у Юли. — Ты адрес знаешь? — хмурится Стас. Это, определённо, будет тяжело. Из серии: и рыбку съесть, и… И родителей, в общем, успокоить, и Аню защитить от папашиного экстремизма. — Слушай, я думаю, нам не стоит сейчас беспокоить Аню, — осторожно начинает он. — Чего?! — Я думаю, — Даня слегка повышает голос. Страшно, блин! Он и раньше слегка побаивался Стаса, а сейчас, с учетом всей ситуации, и подавно не хотелось его бесить, — Нет ничего страшного в том, что Аня переночует у своей подруги, успокоится, переведет дух. А завтра вы поговорите, помиритесь, и она вернется домой по собственной воле, а не под твоим конвоем. Я думаю, вопрос с поездкой и реабилитацией пока закрыт? — Да, — отвечает Юля. — Нет, конечно! — в ту же секунду произносит Стас. — В смысле нет, пап? — раньше всех реагирует Янка. — Это терроризм чистой воды. Я на такие провокации не поведусь! Волей-неволей, а Данины глаза самоубийственно закатываются под верхние веки от раздражения. Ну, в самом деле! Стас взрослый мужик, отец троих великовозрастных девиц! А ведет себя хуже ребёнка! — Ты думаешь, ты как-то улучшишь ваши с Аней отношения, если сейчас поедешь ее позорить перед подругой и насильно заберешь домой? — не выдерживает он. — Вот-вот! — подхватывает мелкая, — Послушай хоть умного человека! Мужчина в ответ хмурится и как-то обиженно поджимает губы. «Цепанул!» — мысленно радуется Даниил. — Что ты меня отчитываешь, как подростка какого-то! — после недолгой паузы возмущается Стас. «Ну, пан или пропал!» — решает Даня. Или он сейчас сумеет переубедить упрямца, или его, в лучшем случае, спустят с лестницы, в худшем — еще и нос сломают перед тем, как спустить с лестницы. — Давай в другой комнате поговорим, а? — предлагает он, сообразив, что при младшей дочери Стас точно от своего не отступится. А вот наедине… Ну, на крайняк, по морде и домой. — Пошли, выпьем чего-нибудь, — соглашается отец семейства, — Немного! — оправдывается, заметив неодобрительный взгляд жены, — Чисто нервы успокоить. — Я просто интересуюсь, — мягко начинает Даня, пока второй мужчина выбирает коньяк «под настроение» в серванте, — Как ты считаешь, есть ли у тебя шанс выстроить отношения со дочерью, если ты в упор не принимаешь ее мнение по тому вопросу, который касается ее жизни напрямую? Стас, я знаю, ты все это не одобряешь, я давно понял, мы знакомы не первый год, — предупреждая возражение, замечает он, — Для тебя Анино фигурное катание — всего лишь детское увлечение, которое должно закончиться и ты все еще веришь, что потом она пойдет в институт учиться на какого-нибудь инженера или доктора и заживет, как все нормальные люди. — Верю, — кивает отец, — У нас у всех в семье хорошее образование, профессия… — Но этого не будет. По крайней мере, сейчас, спорт — вся ее жизнь. Стас молчит минуту или две. Гремит бутылкой и стаканами. Даня не спешит продолжать разговор — в сложных вопросах спешка не нужна, особенно, если тебе просто жизненно необходимо выглядеть уверенным в своих аргументах. Он не уверен, сам с собой еще не договорился, не определил стратегию поведения, но Аню спасать нужно уже сейчас. — Я уже хрен положил, ладно, Бог бы с ним, — наконец, отвечает ему Стас, — Захочет — потом отучится. Я уже смирился с тем, что это вечно ее лечить, травмы какие-то, нагрузка… Я в прошлом году чуть не поседел! Но эта история с пленкой уже ни в какие ворота! Мне как, спокойно смотреть, как ребенок с ума сходит?! Разлитый по стаканам коньяк забыт. — Да, возможно, где-то, в чем-то она ведет себя, мягко говоря, чересчур фанатично, — Даня выбирает слова со всей осторожностью. Стас уже начал соглашаться, уже расположился к нему, и облажаться сейчас никак нельзя, на кону Анина карьера, ну, или ее отношения с семьей, — Мне тоже вся история не очень нравится. Мы из-за этого сегодня как раз поругались. Важно быть честным. Важно показать собеседнику, что разделяешь его чувства. Его аж потряхивает от напряжения. Стас усмехается с неким злорадством: — И тебя послала? — А я даже не предлагал бросить фигурное катание, — дружелюбно улыбается Даня. Как бы отец Ани не относился к их отношениям, он в этой войне участвовать не намерен. — Ну, просил больше так не делать, чтобы, знаешь, она пообещала… Не знаю, успокоит тебя это, порадует ли или наоборот расстроит, но она даже обещать ничего не собиралась, восприняла в штыки… — Я ж говорю — клиника! Крыша съехала! — Съехала тотально, — с энтузиазмом поддакивает он, ведь, чем больше соглашаешься с человеком, тем больше шансов впарить ему свою точку зрения, — А еще она очень целеустремленная, для нее все это по-настоящему важно, вот и башню сносит. Скажешь, с тобой такого не случалось? Когда надо добиться любой ценой поставленной цели. — Я понимаю, к чему ты клонишь, — хмурится Стас, — Но Аня — мой ребенок! Ребенок, за которого я несу ответственность! — Она ребенок перед тобой. Но там, в своем мире, она опытная спортсменка, чемпионка мира, там она не просто девочка семнадцати лет, а профессионал высокого ранга. Там она крутой специалист с огромным опытом работы, с мировой известностью, историческая, можно сказать, личность… Его собеседник молчит, задумчиво постукивая ногтями по стакану с коньяком. Звук неприятный, нервирующий. Не возражает, не кричит — уже хорошо, уже победа. Даниил терпеливо ждёт от него какого-нибудь комментария. — Ты прав, — с неохотой признает отец Ани, — Я не смотрел на нее с такого ракурса. Все равно, понимаешь, она моя дочь… — Я тебя прошу только не предпринимать радикальные меры, — его голос теперь звучит уверенно и мягко. Без всякого коньяка по телу бежит приятное тепло. Так бывает — заранее чувствуешь, что победил, убедил, нашёл нужные слова. Дальше — дело техники. — Не лишай ее всего, на чем строится ее жизнь. Безусловно, мы все должны отреагировать на ситуацию, помочь ей, но то, что ты предлагаешь, это, увы, не помощь. Она уйдет в протест. Может, даже депрессия начнется. Будет пытаться себе навредить назло тебе. Способов предостаточно! Ты посадишь ее в тюрьму, а из тюрьмы обычно сбегают. Мы все потеряем Аню, такой, какой мы ее знаем… Под конец он все-таки начинает волноваться, лепит все подряд аргументы, какие только приходят в голову. Наверное, он вовремя закрывает рот, потому что, после напряженного молчания, Стас тяжело вздыхает, смотрит на него строгим взглядом исподлобья и, махом опрокинув в себя содержимое стакана, произносит свое коронное: — Я тебе это говорил уже миллион раз и скажу еще: она на твоей совести, в твоей зоне ответственности, спрошу строго, убью, если обидишь. — Скажу в миллион первый раз: я все это прекрасно понимаю. Извини, я от коньяка откажусь. Мне за руль еще, да и Аня это не очень одобряет. — Подкаблучник! — резюмирует Стас. Даня, стараясь скрыть торжествующую улыбку, виновато разводит руками — мол, раскрыли, рассекретили. Все равно. Во-первых, он ничего против звания подкаблучника Анны Станиславовны он не имеет, во-вторых, не все ли равно, кем назваться, лишь бы выручить любимую девушку. Отец уходит сразу к себе — ему не очень-то хочется переобуваться в своем решении перед всей семьей. Даня возвращается к Юле и Янке один, и там уже не может сдержать радостной улыбки. — Ну, все, — объявляет он, — Никто никуда не едет, Аня завтра вернется домой, можно расходиться. — Ты сейчас вырос в моих глазах на две головы, — говорит ему Юля. — Ты клевый, но для Ани старый, — без обиняков заявляет младшая. — Яна, ну! — закатывает глаза мать. — Аня сама решит, я думаю, — смеётся он, — А тебе, малышатина, пора спать. — Пф-ф, — фыркает Янка, — Душно стало. Пойду к себе! — Оставайся у нас, если хочешь, — предлагает ему Юля, когда младшая уходит, — Поздно уже, и ты выпил, наверное… — Я этой участи избежал. Я думал, сам съезжу до Алины, отвезу Анюте хотя бы пуховик и обувь… Не надо? Юля качает головой: — Потерпи, — с какой-то теплой материнской ноткой в голосе советует она, — Думаю, она сама позвонит, как будет готова поговорить. Главное, что с ней все в порядке… Ты Алине этой доверяешь? — Конечно. Я беспокоюсь, что Аня решит, будто мне на нее наплевать. Она ведь не знает, что Алина мне написала. — Ну ты ведь тоже не детектив, чтобы выискивать, где она прячется. Не играй ты в эти игры глупые. Мы родители, мы обязаны. А в отношениях из такого ничего хорошего не получится. — Ладно, — вздыхает он. — Оставайся, — настойчиво уговаривает Юля, — На тебе уже лица нет. Можешь в Аниной комнате. Или у Инны. Места полно. Даня поддается, потому что, в самом деле, чертовски устал за этот длинный-длинный день. Он отказывается от чистого постельного, Анина мама понимающе улыбается. Комната без хозяйки кажется ему осиротевшей. В ней ничего не поменялось с момента их последнего разговора, но нутром чуется — она ушла. Может быть, он чересчур драматизирует, но почему-то кажется, что все кончено. Тоскливо. Грустно. Больно. Он находит под Аниной подушкой свою толстовку, ту, которую она в очередной раз конфисковала, и сам не понимает, что чувствует по этому поводу — то ли надежду, то ли горькое разочарование оттого, что она не взяла ее с собой. Худшее на свете чувство — засыпать в неизвестности.