Часть 73

Аня долго бродила по коридорам незнакомого ледового катка, и никак не могла найти свой зал и раздевалку. Все куда-то испарились — ни одного человека, у которого можно спросить дорогу, ни одного вшивого указателя или хотя бы таблички со схемой пожарной эвакуации из здания. Только длинные пустые коридоры. С арены уже объявили разминку, повторяют и повторяют ее имя в громкоговоритель, здесь повсюду динамики, и голос судьи-информатора громовым раскатом несется из каждого угла. Надо бежать! Бегом она точно успеет! С ужасом, от которого замирает сердце, Аня понимает, что она до сих пор в огромном халате с вишенками, который ей дала Алина, и понятия не имеет, где оставила свои коньки и платье. Потом вдруг появляется Этери Георгиевна, почему-то такая высокая, под самый потолок, и начинает кричать, что она пропустила свой прокат, обзывает безответственной и глупой, а потом объявляет, что теперь ей придется катать короткую программу на детском катке. А там льда, от силы, метра три в длину и два в ширину. «Это все потому, что ты неповоротливая и толстая» — ругает ее тренерша, — «Здесь полно места!». Собрались все — тренеры, члены федерации, соперницы, фигуристы из других видов, целая толпа народа, уже начинается ее музыка, а Аня стоит посреди этой крошечной ледовой песочницы, и боится даже толкнуться, поехать, потому что немедля врежется ногой в борт. Она обводит глазами всех присутствующих, пытаясь разыскать среди них Даню, его нет, все здесь, а он куда-то делся, просто испарился… Потом она становится все больше и больше, выше, толще, настолько, что толпа людей вокруг превращается в маленькие точечки, что каток, на который ее поставили, теперь размером с конек, что ее голова, шея и лопатки упираются в балки потолка, и откуда-то издалека, снизу, играет музыка, которую перекрывают истошные вопли Этери Георгиевны: «Поехала! Поехала!». Аня просыпается как раз в тот момент, когда ее нога, занесенная для толчка, с грохотом пробивает несущую стену. Она не сразу понимает, где находится. Вокруг темнота, только через щелку промеж задернутых плотных штор сочится узенький проблеск голубого света. Саднит плечо, в голове нарастает тупая, ноющая боль. Аня хватается за нее рукой, чувствуя, как на месте удара, под волосами, набухает шишка. Откуда-то издалека слышатся быстрые шаги. Резкой вспышкой загорается свет. — Что слу… — сонно тянет Алина, Аня поднимает на нее глаза и с опозданием понимает, что лежит на полу, куда, по-видимому, грохнулась с гостевого дивана во сне. — О, Господи, ты в порядке? — сон с Алины снимает как рукой. — Ударилась немного… — ей так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю. Мало того, что вчера она побеспокоила собой полузнакомого человека! Теперь еще и поспать нормально не дала! — Я лед принесу, — быстро соображает Алина, спешит на кухню и возвращается оттуда с каким-то пакетом. — Ты всегда так беспокойно спишь? — Нет… — из-за боли в голове и жгучего холода от замороженной курицы, которой они пытаются спасти ее несчастный затылок от отека, соображается очень плохо, — Один раз падала… В поезде, с верхней полки. В детстве, конечно. Обратно спать уже не ложатся — хоть подъем получился незапланированным, но до будильника остается всего полчаса. Из-за тревожного сна и нелепого пробуждения, Аня чувствует себя разбитой и несобранной. Боль от удара быстро проходит, остается только небольшая шишка, и та незаметна под волосами, но беспокойство остается, поводов для него предостаточно. Во-первых, Даня на ее ночные сообщения так и не ответил. Всю дорогу до Хрустального вместо того, чтобы внять Алининым указаниям и спокойно подремать на заднем сидении, она пытается убедить себя в том, что Даня просто спит без задних ног после вчерашних приключений и не отвечает ей именно поэтому. Чем ближе лед, тем меньше ей в это верится. Если забыть про Даню — есть еще папа. Даже если отбросить нелепое параноидальное воображение, не представлять себе, что он может ждать ее у тренировочной арены для того, чтобы схватить и увезти домой, без всяких сомнений — ей все равно придется сегодня вечером вернуться к семье. Вряд ли родители позволят дочери вторую ночь подряд не появляться дома. А еще есть совершенно обычные, рутинные поводы для переживаний: взвешивание, Этери Георгиевна, предстоящие тренировки… Слабо верится, что, после почти бессонной ночи, которая завершилась эпичным полетом с кровати, ей удастся прокатать программы без ошибок. Аня гоняет все эти тревожные переживания, как мысленную жвачку — из одного конца мозга в другой. Только ей удается убедить себя не беспокоиться о Дане — тут же всплывает папа. Выкинет из головы папу — вспомнит о взвешивании. Неудивительно, что к тому моменту, как машина подъезжает к Хрустальному, она вымотана, расстроена и едва не плачет от одной только мысли о том, что ей придется сегодня пережить. — Да не переживай ты так, — по-своему толкует ее расстройство Алина, — Это ж Даня, он не умеет долго злиться. Ну, погоняет тебя немного по льду, это даже полезно. — Откуда ты-то знаешь… — бурчит она в ответ. — Уймись уже, — весело отмахивается подруга, — Ревнивица! А замечания от Этери Георгиевны не воспринимай близко к сердцу. Она думает, что мотивирует тебя, хочет, как лучше, но иногда перегибает палку. Я вот лично думаю, что нормальный у тебя вес и рост, просто ты так загналась, что сама себе и портишь всю координацию. Все в голове! Ане очень-очень хочется в это верить. Что, если она нужным образом настроится, то сможет отобраться на Игры. Может, даже четвертое золото на России заберет! «Ну уж, глупости какие», — смеется она над собой. Видеть звенящую форму Камилы, ее баллы на этапах Гран-при и одновременно верить, что без тройного акселя и с одним кривым-косым четверным в программе возможно ее победить — ну, это… За гранью оптимизма. Поездка на Олимпиаду — уже хорошо. Может, ее поставят в командник, и получится ухватиться за медаль там. Золото — это золото, а личное или командное — дело десятое. Она немного улучшает себе настроение этими рассуждениями, даже начинает шагать решительнее и бодрее. Оптимизма хватает ровно до того момента, как она оказывается в коридоре, ведущем к раздевалкам девочек. Самое ужасное — это не сам позор, падение, проигрыш, а следующий день после этого. Аня и забыла, как это бывает, не предположила, что вчерашнее происшествие уже облетело весь Хрустальный, обросло, наверное, такими слухами и додумками, что ей и в страшном сне не приснится. Девочки смотрят на нее так, точно увидели приведение. С сочувствием. С опаской. Как будто очень хотят узнать, как у нее дела, но вместо этого говорят «привет» и со странным выражением лица отводят глаза в сторону. — Как ты? — спустя несколько минут напряженного молчания в раздевалке все-таки решается поинтересоваться Саша. Наверное, ей тоже хочется промолчать, как всем, но в помещении они вдвоем, и тишина начинает казаться угнетающей. — Нормально. Лучше. Рассказывать долго, — отзывается Аня. Ей не очень хочется в красках описывать все произошедшее вечером и ночью. Есть вероятность, конечно, что Сашу такой ответ-отмазка не устроит и та потребует подробностей, но — нет. Подруга смотрит на нее скорее не с любопытством, не с сочувствием, а с обидой, и Аня усердно пытается вспомнить, где и чем успела ее задеть. Это сложно, вчерашний день для нее успел подернуться туманной дымкой забытья — еще бы, кому захочется вспоминать такой стыд и позор. — Эээ… — она пытается подобрать слова, — Ты прости меня, если что. Если я тебе вчера чего-то неприятного наговорила. Я была не в себе, ну, ты видела… — Мы все, по-моему, уже не в адеквате, — безразлично отмахивается Саша, но выражение ее лица теплеет и становится менее неприязненным. Они снова молчат. Аня натягивает на себя спортивную одежду — леггинсы, топ, олимпийку. Все Алина дала, буквально всунула ей силой добрую половину шкафа вещей. Оказалось, что очень кстати: придя сегодня в раздевалку, Аня обнаружила девственно чистый шкафчик. Похоже, папа вчера забрал из него все, в расчете, что сюда она больше не вернется. Если бы не странное желание Загитовой ее чем-нибудь одарить, пришлось бы сейчас побираться по всем девчонкам, с миру просить по ниточке — далеко не у каждой в раздевалке можно обнаружить склад запасной одежды. Как только она заканчивает с переодеванием, в дверь стучат. Аня кидает быстрый взгляд на Сашу — та уже тоже одета и кивает ей, разрешая отпереть замок. Это он. Она чувствует это, еще до того, как, провернув и дернув на себя ручку, откроет дверь и окажется с ним лицом к лицу. — Вы идете или нет? На джаз опаздываете, — Даня даже не смотрит на нее, проскальзывает взглядом за спину, обращаясь то ли к сидящей на диванчике Саше, то ли к стене напротив себя. — А вы у нас, значит, персональным надсмотрщиком заделались… — ворчит Трусова. Она с недовольным видом поднимается со своего места, вялой походкой шествует к выходу и протискивается в дверь между ними. — Не хами мне тут! — вслед ей бросает хореограф. Аня дергается было идти вслед за подругой, но мужчина перекрывает для нее путь своей рукой, — А ты останься. С этими словами он делает шаг вперед — она инстинктивно шагает назад. Даня закрывает за собой дверь и подпирает ее спиной, потом скрещивает на груди руки и, наконец, первый раз за этот день останавливает свой взгляд на девушке. Правда, смотрит он свысока, исподлобья, так недовольно и жестко, что Аня сразу понимает — счастливого воссоединения не будет. Она предусмотрительно молчит, опасаясь первой начать разговор. Пусть уж лучше он сам как-нибудь. Так вероятность остаться в живых больше. Минуту или две Даниил молчит, оглядывая ее с каким-то странным прищуром. — А я тебе одежду привез. Думал, нету, папа вчера все забрал, — с неожиданной теплотой в голосе произносит он. — Это Алина дала, — объясняет Аня, — Видишь, Puma, наверное, рекламные вещи… Она заискивающе улыбается, стараясь заглянуть ему в глаза. Даниил молчит, и ответной улыбки девушка тоже не дожидается. На этот раз тишина настолько невыносимая, что Аня не выдерживает и говорит: — А ты на сообщения не ответил. Она втайне надеется, что Даня просто их не заметил. Еще не успел прочитать. Или просто, по какой-то причине, послания не дошли до адресата. — А я вот не знал, что тебе сказать, — отвечает он, и ее сердце тяжелым камнем падает куда-то вниз, — Вчера очень переживал, прямо-таки мечтал, чтобы ты позвонила мне или написала… Всякого успел передумать. Было бы достаточно: «Со мной все в порядке, я у Алины». Понимаешь? — Алина же написала, — пытается защититься Аня. Она сама знает — этого недостаточно, это не оправдание. Даня подтверждает ее догадку: — Думаю, ты и сама понимаешь, что поступила жестоко, — он болезненно морщится, избегая встречаться с ней глазами, — Может быть, твой отец это и заслужил, но я — нет. — Ты бы сказал им, где я, — беспомощно возражает она. Внутри, конечно, все переворачивается: Даня такой… Не сказать, что жалкий. Это не то слово. Вчера ей казалось, что она поступает правильно, а сегодня эта уверенность куда-то испаряется. Вне всяких сомнений, его очень задело то, что она не доверилась ему в такой сложной ситуации. А еще, наверняка, он просто устал — работа почти без выходных, по десять, а то и по двенадцать часов, нервная обстановка в команде… Аня чувствует укол стыда за то, что совсем не поддерживает его, а только наоборот — добавляет собой забот и переживаний, бессонных ночей, впустую потраченных нервов. Мама всегда говорила ей, что любовь работает в две стороны. Другой — тебя, ты — другого. Иначе это не отношения, а банальное потребительство. — Я бы сделал все, чтобы помочь тебе. Все! Если бы действительно единственным выходом из ситуации было бы скрыть твое местоположение, я бы и на это пошел! — Когда мы говорили об этом вчера, у меня сложилось другое впечатление. — Ну, да. Я хотел и хочу, чтобы ты приняла мою помощь в сама знаешь каком вопросе. Свою часть обещания, я, кстати, уже выполнил. Отговорил твоих родителей принимать экстренные меры. — А я тебе ничего не обещала. — Я знаю. Ты меня выгнала, засранка ты упертая, — Даня вдруг улыбается с такой нежностью, что у нее щемит сердце, — Более упрямого человека представить себе сложно. — Что ты хочешь от меня сейчас? — спрашивает Аня. Она чувствует невероятную усталость — и от недосыпа, и от того, что эта ссора уже кажется ей бессмысленной и затянутой, — Мне жаль, что так все получилось, — говорит она, — Мы поссорились, и я… Не была уверена, что ли, что ты захочешь мне помогать. Прости меня, что заставила понервничать, я знаю, тебе и так сейчас непросто. Спасибо, что поговорил с папой. И, несмотря на то, что Даня все еще стоит, как истукан и смотрит куда-то в сторону мимо ее лица, Аня тянется обнять его, встает на носочки, приближает свое лицо и осторожно тычется губами куда-то в заросший волосами обиженно вздернутый подбородок. Конечно, он не может ей не ответить. Руки, скрещенные было на груди, расплетаются, мягко падают вниз и обвивают ее ниже талии. От него веет знакомым — пряности, апельсин, дерево, он любит теплые ароматы, и все его парфюмы — это вариации на тему одного и того же. В его объятьях она чувствует покой и расслабление, точно он такой сильный, что сможет удержать ее, ровно стоящей на своих двоих, даже если случится какое-нибудь десятибалльное стихийное бедствие. А не сможет — так подхватит на руки, и ни за что не выпустит. Будто в подтверждение этого, он крепче сжимает руки, наклоняется и отвечает на ее бестолковый поцелуй — в губы, конечно, это ей нравится целовать какие-то невнятные подбородки, а он человек вполне конкретный. Целоваться здесь, в Хрустальном, отгородившись от всех картонными стенами и незапертой дверью, которая скрипит под их общим весом — то еще безумие, конечно. Аня старается даже не дышать во время этого поцелуя, ей кажется, что там, в коридоре, все-все будет слышно. — Я… — Даня нехотя отстраняется, и снова смотрит на нее очень-очень серьезно. Ну, что, блин, еще такое? — Я вот почти уверен, что мы сейчас еще поссоримся, — вздыхает он. — Но? — в горле у нее сразу пересыхает. Аня хватается за его плечи, так будто бы надежнее. — Но я нашел тебе психолога. Он шарит за спорт, за все нюансы, специализируется на этой теме. Я бы очень хотел, Аня, чтобы сегодня вечером ты с ним созвонилась. — Зачем? — как бы сильно она ни старалась изобразить на своем лице спокойствие, быть последовательной и не эмоционировать по всякому поводу, ее брови все равно сдвигаются к переносице, выдавая упрямство. Даня кладет свои ладони поверх ее рук, говорит медленно и строго, глядя прямо в глаза, как будто пытается настроить на прокат: — Давай ты сделаешь над собой усилие, и признаешь, что у тебя есть проблемы. Ты загоняешься. Это мешает тренировкам. Ну, и… В следующий раз у меня не получится договориться с твоим отцом. Будет, Аня, следующий раз, — предупреждая ее возражение, добавляет он, — Точно будет — если сейчас не начать что-то менять. Не упрямься. Подумай. Я не заставляю тебя соглашаться на это сию же секунду, но и эмоциональный отказ не приму. Несколько минут она молчит, стараясь действительно обдумать все сказанное им. Какая-то — огромная часть ее — сопротивляется. Во-первых, Ане совершенно не хочется признавать себя ущербной, проблемной, больной, во-вторых, еще и обсуждать свою ущербность с совершенно левым человеком, о котором она совсем ничего не знает. Другая часть — маленькая, откуда-то с задворок сознания, хочет принять Данину помощь. Хотя бы потому, что это, наверняка, его успокоит, а ей ничем не навредит. А может, даже действительно поможет. И совсем крошечная ее часть готова согласиться с тем, что помощь ей сейчас просто жизненно необходима, что дальше наверняка станет только хуже и - о ужас - с тем, что родители по-своему были правы, когда хотели все это прекратить. — Я пойду, наверное, надо работать, — не дождавшись ее ответа, расстроенно говорит он, — Ты и сама уже опоздала. — Сомневаюсь, что что-то получится, — озвучивает свои опасения Аня, — Мне тяжело говорить о личном с чужими… Даже с тобой иногда тяжело. — Ну, ты попробуешь, — начинает ласково уговаривать он, забыв, что только что, вроде, собрался уходить, — Люди, наверное, не просто так много лет этому учатся — думаю, он сможет тебя к себе расположить. — Ладно. Я попробую, — сдается она, и, заметив, как обрадовался этому ответу Даня, уточняет, — Только попробую! Если мне не понравится, ты не станешь меня заставлять. — Не стану, конечно, я тебе обещаю — клятвенно заверяет мужчина, — Я тобой горжусь. Все обязательно будет хорошо. Аня почти физически чувствует его облегчение. Ей самой даже становится как-то радостно, несмотря на то что настрой у нее, скорее, скептический. Она улыбается, с удовольствием отмечая, что Даня сияет, как начищенный умывальник — как всегда, впрочем, когда она в чем-нибудь ему уступает. «Ну, не жалко», — про себя решает девушка, — «Иногда можно». Они позволяют себе еще немного постоять и пообниматься. Даня с блаженной улыбкой гладит ее по волосам, несколько раз проводит рукой по затылку, останавливается на болезненной выпуклости и осторожно прощупывает там. — Что такое? — хмурится он. — Шишка, — смущенно хихикает Аня, — Упала, во сне… Мужчина закатывает глаза: — Мне кажется, я все-таки выполню свое летнее обещание и буду тебя связывать и запирать в комнате с мягкими стенами между тренировками. — Ну, вот, — фыркает она, — Буду обсуждать с психологом свою душевную травму от отношений с хореографом-садистом. — Люди с другими наклонностями, Анечка, в педагогике не работают, — Дане тоже становится весело, — Разве нормальный человек может каждый день наблюдать за вашими мучениями? Аня притворно пугается: — Мне уже можно начинать панику? Скоро покажешь мне всякие плетки, наручники… — Ага, мало тебе синяков от того, что ты поспать не можешь без приключений! — смеется он и добавляет, — Хотя отшлепать бы я не отказался… Легонько, конечно. — Даниил Маркович, я на тренировку опаздываю, мне тут не до ваших извращений! — шутя, возмущается она, уворачиваясь от шлепка. Аня решает все-таки закончить со сборами и прийти хотя бы на вторую половину танцевального класса. Она завязывает волосы в хвост, наклонившись вниз — времени на фирменную прическу уже нет — и снова чувствует на себе странный Данин взгляд. Тот, с которым он разглядывал ее, когда только вошел. — Что такое? — на этот раз, она решается спросить. — Тебе лосины такие идут. Я даже ревную немножко. Оказывается, что все дело в Алинкиных леггинсах — они из плотной ткани, сидят на ней, как влитые, а еще на них сзади перемычка, которая делит попу на две красивые половинки. Ане было немного некомфортно надевать на себя такое, но теперь она просто счастлива, впервые за долгое время чувствуя себя красивой. — К Железнякову? К Сергею Викторовичу? — кокетничает она. — У нас еще твой любимый Тема есть. — Мой! Любимый! С какой, блин, радости это так? — Ну, а кто тогда твой и любимый? — А ты жить не можешь, да, без того, чтобы не напрашиваться на комплименты? Ей казалось, что Даня не может выглядеть более самодовольным, чем в тот момент, когда она согласилась на психолога. Оказалось — может. Теперь его лицо похоже на сияющий каток, только что после заливки. — Пойдем на лед сразу? Короткую доведем до ума, — предлагает он. Тренировки проходят куда лучше, чем она успела себе напридумывать. Этери Георгиевна почти не обращает на нее внимания. Ане совсем не хочется из-за этого расстраиваться, да и времени на подобные переживания как-то не остаётся. Даня гоняет ее по льду с таким остервенением, что единственной заботой на этот день становится не выплюнуть свои лёгкие.