Теорема четвёртая: Пистолеты

У его отца был пистолет. Kerrigan узнала об этом случайно. В далёком-далёком детстве — его разумеется — её тени чуть перестарались. Глупые бесы пустого Ада встали костью в его горле, поползли по коже сколопендрой. Они его задушили. Они его пожрали как Сатурн. Хотару Томоэ, the end. Пустоте пришлось выйти, чтобы спасти своего Тёмного Бога. Богине пришлось вспоминать не только о плясках, но и об исцелении. За этот опыт она его почти возненавидела. Зато нашла кое-что интересное. Пистолет в ящике стола — небезопасно. Необычно. Трагично. Kerrigan лишь рассмеялась. Если ему и суждено погибнуть, то от удушения, от гарроты, от восторга. Kerrigan оставила всё, как есть. Ему было семь. Через десять лет он застрелился. Из-за девчонки. Из-за малолетней шлюхи в хризантемах. Она костерилась на все лады. Надо же ему играть в Маяковского перед зеркалом. Трудно не попасть, когда мишень — это ты сам. Kerrigan опять выходит — выбегает, вылетает. Оставляет розы и бабочек, рой оставляет. Дуэль перед зеркалом — что может быть романтичнее? Он сопротивлялся Тьме с юных лет, он почти разгадал Смерть, Время и Любовь. Он особенный, он талантливый, почти пошёл за светлячками, упал в нору, как глупая Алиса. И он застрелился из-за девчонки из GenerationP. Она смеётся, Богиня смеётся, и с ней смеётся обратная сторона Луны, Мать-Земля и Чёрное Солнце. Его голова на её коленях, Kerrigan оглаживает скулы и нос, опускается ниже, к шее… Вцепляется ногтями. Белая Богиня — самая светлая её форма, потому её гнев так страшен. Ей ненавистно снова его спасать, ненавистно жить в зеркале, ненавистна привязанность. Исцеляя, она вспоминает, что Ангелы не летают, что её слезы — нефть, а под кожей чешутся звезды. Что когда-то она не знала тёмной стороны Луны и Тёмной Стороны Бога. Её руки по локоть в крови. Лучше бы тогда выкинула этот пистолет. Не пришлось бы вновь проходить через это. Смерть — одно из её воплощений, и она повинуется, отступает, заново расковыривает только затянувшийся гнойник. Вернуть в поезд отцепившийся вагончик, попридержать розы ещё немного. Он должен жить. Он нужен живым. Он раскрывает глаза и видит её — белоснежную, собранную, красивую. Лишь на миг — потом она уходит в тень — но этого достаточно. Богиня решает прийти к нему завтра Пустотой: с алыми тюльпанами в волосах, с россыпью веснушек, с влюбленными глазами. Безопаснее самой стать его музой, разделить этот убогий подвал — так хоть не застрелится. Kerrigan не выдержит проходить этой вновь. Она ещё не знает, какой жалкой её сделает любовь. Она ещё не знает, как приятно быть чьей-то милой. Она ещё не знает, что застрелился он из-за неё, из-за предвиденной судьбы, из-за попытки всё переиграть. Они сделают только хуже. Они запутаются. Её величайшая ошибка, её maxima culpa начинается здесь под молчаливое согласие небес.